Падшая ладья

Именно поэтому я замаскировался по максимуму, чтобы сохранить анонимность.

Я надел белую бейсболку «Янкиз» и выцветшее чёрное худи. Серые спортивные штаны и пару зелёных кроссовок Adidas. Такой наряд я обычно ни за что бы не надел. Обычно я одевался хорошо — дизайнерские челси, сшитые на заказ чиносы и рубашки, стоившие дороже средней аренды в Манхэттене. А волосы у меня всегда были уложены в небрежное совершенство.

Несколько ярких черт делали меня узнаваемым, какой бы камуфляж я ни надел. Я был необычно высок — шесть футов четыре дюйма. И у меня было больное тело, которое не скрыло бы даже мешковатое худи. Я говорю о плечах широченных, как у чёрта, и кубиках, на которых можно тереть сыр.

Люди замечали меня везде, куда бы я ни шёл, — к лучшему или к худшему.

И хотя я уже сожалел о своём идиотском решении, отступить всё равно не мог.

Пора было выяснить, что происходит с моим членом. Членом, который всё неохотнее соглашался на встречи с моими обычными партнёршами. Мой член всегда был немного снобом — предпочитал мою руку всему остальному, честно говоря, — но в последнее время у меня случались трёхмесячные засухи. Что, откровенно говоря, было богохульством, учитывая мой возраст и внешность.

Я даже не знал, гей ли я. Знал только, что не могу быть полностью гетеросексуальным, потому что будь это так, секс не был бы таким… утомительным.

Он мне нравился больше, чем день ног, но меньше, чем чит-дэй. Еда же не должна быть лучше секса, правда? Любой нормальный мужик, которого я знал, предпочёл бы вылизать киску, а не стейк. Я — нет.

Когда-то у меня была давняя девушка, со старшей школы и до начала двадцати. Её звали Адриана. У нас был секс, но мне он казался просто нормальным. Я возбуждался и даже кончал, но как только всё заканчивалось, я радовался, что выкупил себе ещё несколько дней без необходимости делать это снова.

Первой подсказкой, что я, вероятно, не гетеросексуален, стал момент, когда мы с ней смотрели марафон «Внешних отмелей», и она восторгалась, какой же Чейз Стоукс милый, — мнение, с которым я всей душой согласился.

Мы с Адрианой переглянулись после моего признания, а затем быстро отвели взгляды; краска залила моё лицо. Было очевидно, что я, как и она, нахожу его привлекательным.

Отношения закончились довольно скверно, когда мой старший брат Ахиллес трахнул её, чтобы нас разлучить и заставить меня выйти из шкафа. Его извращённая версия поддержки, видимо.

Как ни странно, его план вытащить меня из того, что он считал моей сексуальной путаницей, с криками и пинками, разрушив моё и без того шаткое доверие к людям, не сработал. Если уж на то пошло, он лишь убедил меня, что моя семья так же не готова столкнуться с тем, что происходит с моей сексуальностью, как и я сам.

Некоторое время я думал, что, возможно, я асексуален, но это плохо вязалось с тем, что я находил множество людей привлекательными. К тому же я дрочил так, будто всему штату Техас срочно требовалась донорская сперма, ещё с подросткового возраста. Я обожал мастурбировать. И обожал порно. Особенно порно с тройничком. И, ну, может, девушка там была не всегда обязательна. Но всё же было спокойнее, когда она присутствовала в каждом видео.

Потому что тогда я мог сказать себе, что не смотрю гей-порно.

Потому что я не гей, понимаете. Ни капельки.

В общем… возвращаемся к тому, чтобы сегодня вечером анонимный парень отсосал мне.

За все мои двадцать шесть лет я никогда всерьёз об этом не думал.

Я не мог набраться смелости пойти на это. После разрыва с Адрианой, когда в нашей консервативной католической семье начались разговоры о том, что я проявляю ноль интереса к девушкам, отец на удивление молчал.

А потом, однажды, года три назад, мы заканчивали встречу Каморры с моими братьями, и отец попросил меня задержаться после того, как они ушли. Он поманил меня рукой, чтобы я подошёл ближе. Я наклонился, приблизив ухо к его рту. Он схватил меня за мочку уха и выкрутил так сильно, что позвоночник выгнулся, лишь бы ухо не оторвалось.

Он понизил голос и прошептал:

— Мне плевать, гей ты или нет, Винченцо. Если я поймаю тебя хотя бы на том, что ты неправильно улыбаешься другому мужчине, вы оба будете мертвы до рассвета. Ты прикоснёшься к другому мужчине только через мой труп, слышишь?

Я слышал его громко и ясно. И хотя я зарабатывал на жизнь убийствами (хотя, будем честны, все парни, которых я убирал, заслуживали смерти — преступники, убийцы, педофилы, отбросы самого низкого пошиба), ни одна часть меня не желала умирать. Тем более делать какого-нибудь бедного невинного парня следующей жертвой отца.

Вместо этого я запихнул свои желания и потребности глубоко на заднее сиденье своего существования и держался подальше от всего и вся, что считал соблазном.

Так что да, я испытал облегчение, когда отец наконец отбросил коньки.

Вообще-то, облегчение — это мягко сказано. Я был… в восторге.

Я никогда не забывал, что делало со мной это слово — «гей», сказанное с презрением. Оно зажигало во мне адское пламя и сжигало душу в пепел так, что мне было стыдно, и я носил эту тихую ярость с собой, куда бы я, чёрт возьми, ни шёл.

Вчера я наконец убил его.

Это оказалось не очень трудно и не отслеживалось посмертной экспертизой. Я разбирался в лекарствах и прошёл подготовительные медицинские курсы, прежде чем дон Велло, он же Папочка Дорогой, заставил меня получить юридическое образование. Я даже окончил курс самым молодым в классе, перескочив через класс в старшей школе.

Исказить дозировку его лекарств так, чтобы это выглядело случайной передозировкой, было проще простого. Помогло и то, что до того, как я отправил отца к вратам ада, он восемь недель находился в вегетативном состоянии. Его иммунная система уже была в жопе, потому что я травил его довольно долго.

Таинственная болезнь, от которой он страдал последние два года? Полностью выдумана.

Мной.

Он был гнилым человеком, жестоким с моей матерью и абьюзивным со всеми своими детьми.

Странно, но я не мог выдавить из себя ни капли вины за то, что убил его, — или кого-либо ещё, кого я когда-либо убивал.

Может, я и был психопатом, как мои старшие братья, но я так не думал.

Я был способен на эмпатию. Способен на любовь. Я любил своих братьев и сестёр, свою мать и своих друзей.

И я бы никогда, никогда не причинил боль тому, кто этого не заслуживал.

Пробираясь по узкому мощёному переулку к красной неоновой вывеске клуба, я глубже втянул подбородок в худи, чувствуя любопытные взгляды, брошенные в мою сторону.

Я был тем, кого мама называла большим мальчиком.

Во всех местах, которые имеют значение.

Моё свидание с Queerdr вот-вот должно было получить место в первом ряду на изысканное зрелище, которым был Энцо Ферранте.

Чёрт, лучше бы папаше не вздумалось являться мне призраком, потому что сейчас всё должно было стать по-настоящему неприличным.

Но этого не могло быть, верно? Чтобы это случилось, его душа должна была покинуть тело, а у него, очевидно, души не было.

Я остановился перед неоновой вывеской. Под ней толпилась группа молодых парней, смеясь и куря. Их беззаботная атмосфера заползла мне под кожу. Дыхание перехватило, и я понял, что чувствую тоску.

Я тосковал по принадлежности к этой группе незнакомцев, которые выглядели чуть младше меня по возрасту, но на миллион лет младше меня духом.

Они выглядели… счастливыми. Спокойными. Уверенными в собственной шкуре.

Я вытащил телефон и нахмурился, глядя на последние сообщения.

Ca$h: Я в баре

Ca$h: Здесь забито, хочешь куда-нибудь потише?