Страница 39 из 50
Он попытался высвободить свой суперпистолет из судорожных объятий потерявшего сознание человека, но не смог этого сделать до того, как был вынужден встать и встретить натиск двух врагов. У этой пары не было ничего, кроме кулаков, что было прискорбно, потому что один из них сел с невыразимо страдальческим выражением лица и обхватил себя обеими руками за талию, где на мгновение покоился кулак Монка.
Другой мужчина пропустил удар. Затем он настороженно отскочил назад, наткнулся на стул, чуть не упал через него, затем поднял стул. Он швырнул его в Монка.
У невзрачного химика было достаточно времени, чтобы увернуться от стула, потому что он предвидел его приближение. Но он не увернулся; он протянул руку и с ловкостью, из-за которой этот подвиг казался легким, поймал стул. Держа его за одну ногу, он взмахнул им на манер дубинки и бросился в атаку.
Мужчины отступали перед ним. Один достал револьвер, но потерял его и получил перелом запястья, когда Монк ударил его стулом.
Наружная дверь потемнела, когда вошли люди. Группа, спускавшаяся по тропе, услышала шум и бросилась назад.
— Взять обезьяну живой! — крикнул кто-то. — Мы должны заставить его рассказать, как много Док Сэвидж знает о нас!
Двое мужчин подняли стол, опрокинув коробку с винтовками. Они бросились на Монка, подняв стол достаточно высоко, чтобы гориллоподобный химик не смог достать их стулом. Они прижали его к стене.
Монк уронил стул и с ревом выбрался из промежутка между столом и стеной. Его кулаки были как ветряная мельница. Люди присосались к его ногам, животу и, наконец, к рукам. Его повалили вниз.
Свалка напоминала стаю возбуждённых мух, слетающихся на кусочек сахара. Несколько раз Монк, крича во весь голос, выскакивал из кучи, но его тут же утаскивали вниз и подминали.
Чем ожесточеннее становился бой, тем громче выл Монк. Уровень шума, который производил Монк, всегда оценивал ожесточенность боя. Он обычно едва слышно шептал своим детским тоном, а в особенно ожесточенной драке орал до хрипоты.
Теперь Монк кричал так громко, что грозил лишиться голоса. Он был далеко под грудой людей, и поскольку места для ударов не было, он щипал, колол и выворачивал, получая пригоршни ткани и, нередко, фрагменты плоти. Титаническим усилием он высунул голову из кучи, чтобы отдышаться.
Кто-то начал бить его по голове. Монк попытался по-черепашьи отступить в груду тел, но не смог. Снова и снова бьющая нога ударяла Монка в висок. Удары были слишком сильными даже для огромной выносливости невзрачного химика.
— Тринадцать! — простонал он и вырубился.
* * *
Менее чем через час большой гидросамолет поднялся в воздух, легко оторвавшись от полосы сравнительно спокойной воды между мысами, которые с неба напоминали растопыренные ноги огромной зеленой лягушки-быка.
В салоне самолета газетные корреспонденты переговаривались между собой — те, кто еще не склонился над своими портативными пишущими машинками, набрасывая статьи, которые будут немедленно отправлены в печать, как только они доберутся до своих газет.
Им рассказали историю, в которой рассказывалось о неприятностях, постигших Монка и Хэма, и они поверили каждому ее слову, что не могло полностью их дискредитировать, поскольку это была чрезвычайно бойкая и правдоподобная выдумка.
Монк и Хэм, как было объяснено, вовсе не журналисты, а заговорщики, намеревавшиеся выкрасть секрет процесса извлечения желтого золота из соленого моря.
Монка и Хэма в самолете не было. Писцов заверили, что они пленники, и такими они и останутся, ожидая суда правителей острова Магна.
Газетчиков попросили не забывать, что остров Магна - независимая держава, такая же отдельная нация, как сама Англия, Франция или Соединенные Штаты.
Джентльмены из прессы вряд ли это забудут. На самом деле, пройдет немало времени, прежде чем они забудут что-либо об этом замечательном острове и о том, что там произошло. И газеты Англии, Континента или Америки еще какое-то время не забудут об этом. Эта история достойна была быть опубликованной на первых страницах даже самого консервативного лондонского журнала.
Бенджамин Гилтштейн, обходительный поставщик рекламы, не возвращался на самолете. Репортеры все еще думали, что Гилтштейн мертв, поскольку последний еще не очнулся от последствий пули милосердия Монка.
В качестве сувенира каждый репортер получил свой маленький золотой кирпичик стоимостью примерно в тысячу долларов.