Свой остров

Отец спрашивал в Риге у дорогого — значит, и умного — эстонского адвоката. В Риге тогда жили десятки тысяч эстонцев, многие перебрались туда с Сааремаа. Эстонцы всегда водили тяжбу, не могли они и в Риге обойтись без адвоката. Тот ничего посоветовать не смог. Закон есть закон, остров принадлежит мызнику, и никто его не заставит продать эту землю. Адвокат за то, что для виду полистал свод законов, взял с отца пять рублей — вот и ходи после этого за советом.

Яагуп все объяснил иначе, и хотя сам он этого всерьез не принимал, но был, видно, ближе к истине, чем рижский адвокат, листавший толстую книжку.

— Вот увидите, скоро Маак навезет сюда отдыхающих. В нашем заливе грязь куда круче и воняет намного сильнее, чем в Курессааре. В Аренсбург съезжаются князья и графы со всей России, почему бы им не ехать сюда, на Пааделайд, если здешняя грязь больше воняет и барон построит роскошную купальню!

Было у Яагупа и другое объяснение.

— Возле Каспийского моря из-под земли бьет фонтаном керосин, тот самый, который мы жжем в лампах. Некоторые господа на этом уже трижды миллионерами стали. Кто знает, может, и на Пааделайде керосин фонтаном брызнет, если ему дорожку открыть? Когда тут керосин пойдет, то Маак на эти деньги весь Сааремаа купит.

— А что же с людьми будет? — спрашивал у Яагупа то ли отец, то ли кто другой.

— Какое Мааку дело до людей. Их каждую ночь делают, даже с помощью кордонщиков прибавляют, скоро людей будет видимо-невидимо, как в Египте саранчи, так что стоймя уже не поместятся, придется лезть друг другу на загорбки, как в Риге, в этих многоэтажных домах. Но землю-то нигде не производят, а если где и случается такое — как мы здесь, на Пааделайде, свою картофельную полоску, — так это же малость. Земля все дорожает. Маак вовсе не дурак, чтобы ее продавать. Сам человек ничего не стоит, людей скоро начнут уничтожать, как в Египте саранчу.

Теперь, когда Яагуп основал свое общество — у нас даже маленькое суденышко, на двух хозяев, называли обществом, — отцу уже не приходилось опасаться, что Яагуп пойдет в Либаве или Риге матросом на какой-нибудь иностранный пароход. Хоть матросское жалованье там и было почти наполовину больше, чем на крупных латышских, русских или эстонских парусниках, все же человек, плавая с камнями здесь, меж своих берегов, зарабатывал куда больше, чем матрос на английском пароходе. А деньгам цену Яагуп знал, хотя при этом руки у него и не дрожали над каждой копейкой. Когда, случалось, при хорошей погоде парусники загружались камнями в здешнем Лахтевахеском заливе, то общества нанимали себе в помощь мальчишек и платили за каждую лодку камней десять копеек. «Кукушка» уже с самой первой ездки платила нам за лодку на пять копеек больше, и это явно соблазняло и меня воротить нос от отцовского «Своего острова» к «Кукушке», тем более что «Кукушка», при своей малой осадке, подходила близко к берегу — до Яагупа было ближе грести. Отец и Аабрам, правда, сердились, дескать, что же это ты, парень, уже не распознаешь парусник своего общества, но говорилось это полушутя. Вслед за «Кукушкой» и другие парусники подняли цену перевоза до пятнадцати копеек.

Яагуп платил нам щедро, но не плошал и в Либаве, когда сбывал желающим камни, умел выжать деньгу. Так же, как мы, пааделайдские мальчишки, были благодарны Яагупу за лишние пять копеек, должны бы и другие мужики благодарить Яагупа за лишние, добытые в Либаве, рубли. Если они и оставались благодарны, то им это было трудно высказать или выразить как-то иначе. Яагуп не верил в благодарность, считал ее фальшивой монетой, поднимал на смех.

Такой уж у него был характер. Ни во что и ни в кого Яагуп не верил — даже в своего друга Гаабреля. Друг обдирает друга как липку, смеялся Яагуп, когда Гаабрель за пивом набивался ему в друзья.

Во что Яагуп верил, так это в деньги. Но не в любые, а только в золотые, в золотой червонец. Все, чего в мире много, — всегда дешево или становится еще дешевле, но золота, в сравнении с людьми, было мало, и поэтому оно держалось в цене. Свои деньги он в казну не относил, а прятал в такие места, которые были известны лишь ему одному.

— Много ли накопилось? — спрашивал отец.

— Да набежала кое-какая копейка. Если однажды придется поехать другой свет повидать, надо, чтобы в кармане позванивало. Элиас говорил, что у пустого кармана и по ту сторону океана достоинства никакого нет. Прежде чем куда отправляться, нужно здесь покрепче на ноги встать. Ползать я туда не поеду!

«Кукушка» сделала в Либаву столько рейсов, что Яагуп и Гаабрель уже в первое лето заработали едва ли не больше, чем отец, а Аабрам и пууратаский Пярн вместе на «Своем острове». Будто челнок, сновала «Кукушка» между Либавой, Виндавой и Сааремаа. И всегда ей выпадал попутный или боковой ветер, который подгонял вперед и возвращался назад. Задувал шторм с нордвест-норда — «Кукушка» пребывала в затишье у сааремааского берега и загружалась камнями. Наваливался шторм с востока — «Кукушка» уже стояла на якоре где-нибудь возле Пильгусе у самого берега, и ребята всего за день успевали нагрузить парусник. Осенью сходили в Швецию, поставили «Кукушке» под хвост мотор — «Скандию».

Но и другие мужики не спали. Через пару лет на всех пааделайдских парусниках стояли моторы — большое подспорье при встречном ветре и при штиле, особенно при заходе в порт и при выходе из него. Не требовалось больше выплачивать буксирам солидную мзду за проводку судов.

Несмотря на то что отец с Яагупом и Яагуп с отцом не во всем были едины, к тому же находились теперь в разных судовых обществах, все-таки отец надеялся, что молодой порыв у Яагупа пройдет и его первый сын останется на Пааделайде. Из меня же должен был выйти ученый человек, гораздо умнее того рижского адвоката, — отец все еще не терял надежды, что если никто другой, то собственный-то сын отыщет в дебрях законов нужный параграф против Маака.