Страница 15 из 312
Хотя многие видели насквозь хитрости барона, но были и такие, кто вспомнил про времена вероотступничества и начал сторониться Элиаса. Когда-то старый Маак из-за того, что холопы переменили веру, отнял у них в деревне Лахтевахе арендованные подворья, кто может помешать молодому Мааку теперь поступить так же с Пааделайдом. Если только то, что у других кошельки окажутся неспособными выплачивать за этот каменистый клочок такую ренту, которую платят пааделайдцы.
Если бы барон продал им насовсем Пааделайд! — желание это, мысль эта, стремление к этому были для Пиксов и Ряхков будто вторым солнцем в небе. Будь их земля как скала у них под ногами, откуда бы их никто не смог согнать, чего бы только они не сделали! Уже теперь трехкомнатный с верандой и большими окнами дом у Тюсспиксов не уступит иным хоромам в поселке Панкранна, а уж они-то видели, в каких домах живут люди в Риге и Либаве, — по деньгам и здесь, в Пааделайде, можно возвести дома краше и удобнее! И постепенно, закручиваясь и заверчиваясь, гнев их начал обращаться против Элиаса, который с привезенным из чужих земель евангелием — опять, по-своему, новой верой — ходит тут и дурачит их. Вот пусть сам портной и будет этим бедным грешником! И пусть убирается со своим Виллемом и его евангелием обратно в Канаду! Нечего их в это впутывать! Их труд и заработки показали, что они сами, без веры магдебургского подмастерья — который к тому же был плодом греховной связи — могут жить по-человечески. Только бы получить насовсем Пааделайд...
И двери здешних домов если и не закрылись перед Элиасом на замок — замки пааделайдцы на двери не вешали, — то порядком притворились.
С той поры, как себя помню, с трех-четырех лет, двери нашего дома были всегда открыты перед Элиасом, мой отец, в общем-то человек немногословный и дома мало бывавший, считал старого дядю не только своим ближайшим родичем, но, насколько позволяла разница в возрасте, также и другом. Не советчиком. Советы мой отец чаще всего любил сам давать, а когда они у него иссякали, то советовался в житейских вопросах со своим тестем, моим дедом Аабрамом. С ним у них была общая ладья и работа, а через Рахель, мою мать, все равно что одна семья, общая радость и забота. Наши — пихланукаские и дедовы — оокивиские двери всегда были распахнуты перед Элиасом, хотя Аабрам и не разделял кое-какие мысли «Евангелия бедного грешника», такие, как о снисхождении к падшей женщине. Халлькивиская дверь оставалась для Элиаса притворенной, в двух других старых пааделайдских семьях — едва открытой.
Зато в двух новых семьях, у которых было так мало земли, что на ней еле помещались домишки, а приливное море вымывало из фундаментов известковый раствор, на него смотрели чуть более благосклонно, особенно аземеские. Здесь стояла мелочная лавка накиского Пээтера, вернее, Пээтера Адрамадруса. Сам Пээтер оставался лишь продавцом, лавка была общинной. Прежней аземеский хозяин, Таккпикс, совладелец четырехсаженной ладьи «Родной остров», сгружая камни, свалился в Либавском порту вместе с тачкой в реку. Тачка зацепилась ему за пиджак, и когда ее вместе с ним вытащили из воды, вернуть мужику жизнь уже не смогли. Сноровистый, небольшого роста мухумец Адрамадрус сосватал бездетную вдовушку, получив и ее наследную ладейную долю, года два продержался на перевозке камней, потом остался при доме. Оборот у лавки был небольшой, но Пээтер Адрамадрус был мастер на все руки. В комнате у него стоял столярный верстак, в конце бани была маленькая кузня, он подбивал женщинам башмаки, чинил мужикам часы — на море они были вместо хронометров — и исправлял компасы. На «Родной остров» вместо себя сторговал исполу дюжего Васселя Вилльпикса, с того же Пааделайда, пякааземеского, у которого двора-то истинного не было — угловые камни хибары вполне могли сойти и за межевые знаки. Дюжий Вассель жил вместе с двумя старыми девами, своими сестрами, которые, как считали пааделайдцы, обе были чокнутые. Поговаривали, что и сам Вассель — не совсем в уме — он бы, не долго думая, отправился в Канаду, лишь бы знать, что получит там больший клочок земли.
Туулеалузский Прийт Сюда, видно, какой-то дальний родственник сааремааского композитора Пээтера Сюда, был на Пааделайде тем человеком, кто больше других взвешивал все за и против «Евангелия бедного грешника» и переезда в Канаду. «Будучи в годах и вдовцом, он перебрался из Хярмакюла на Пааделайд примаком к вдовице и, как и прежде на Сааремаа, принялся учительствовать. Школы на Пааделайде не было, да и сколько там этих ребятишек на несколько семей, около дюжины, не больше, их он собирал по осени в просторной туулеалузской комнате и учил тому, чему в те времена обучали в деревенской школе, — Библии и катехизису, счету и чистописанию, чтению и пению, немного истории и географии. Жалованье было ничтожно, часть его выплачивала волость, другую — от себя — собирали родители, но Прийт не бедствовал — его жена имела долю в трехсаженном «Пааделайде», и было это весомее учительского жалованья. Жили они вдвоем — пасынок в Либаве устроился на английский парусник, ходивший под греческим флагом. Родной сын Прийта служил помощником писаря в Панкраннаском волостном управлении.
Я и сам усвоил свою первую школьную премудрость у Прийта, но об этом позже.
По развитию своему Прийт, наверное, мог быть учителем и в более высокой школе, скажем в министерской или волостной, но русский язык, знания которого в то время очень строго требовали от учителей, был у Прийта скудным. По-русски, особенно Толстого, он, конечно, читал, но произнести русские шипящие звуки язык никак не поворачивался. Зато хорошо знал немецкий, и, когда не хватало эстонских слов, они с Элиасом обсуждали «Евангелие бедного грешника» на немецком языке.