Выбор чести

– Милая, свой выбор ты сделала тогда, когда ночью сбежала из дома. Но поверь, это расставание будет не вечным. Война когда-нибудь закончится, границы откроют, и мы обязательно приедем к твоим родным. А сейчас я увезу тебя отсюда. Ты покрестишься в Православие, мы венчаемся и станем настоящей семьёй. А потом Франция! Мы обязательно побываем с тобой в Париже: Енисейские поля, Эйфелева башня… неужели ты никогда не хотела это увидеть?

Девушка с надеждой посмотрела на меня. Её грустные глазки на мгновение прояснились. Затем она нежно погладила меня, крепко прижалась. Конечно, разумом можно многое понимать, однако сердце предчувствовало расставание с близкими. Но ничего, грусть расставания пройдёт, и у неё теперь уже будет новая семья.

Свадебный пир был по-военному скромен, а наливок и вина было больше, чем тарелок с едой. Однако на столе был и припрятанный хамон, и свежеиспечённая тортилья, и свежие овощи. Плюсом шли консервы, мясные и рыбные.

Было поднято много тостов за молодых, за здоровье их будущих детей, за родителей молодожёнов. В какие-то моменты было грустно, иногда весело. А в целом, всё прошло очень хорошо и душевно.

Однако всё кончается, кончился и наш свадебный пир. Пришло время расставания. Айнгеру крепко пожал мою руку, а потом, не удержавшись, обнял. Дочь он наставлял во всём слушаться мужа. Мария молитвенно просила меня беречь Дунишу и заботиться о ней. Сама же девушка долго прощалась с матерью. Очевидно, последняя была для неё самой близкой в семье, и являлась, в том числе, близкой подругой. Маленькие только бегали вокруг, неспособные осознать, что сестра уезжает на очень и очень долгое время.

Но вот и поезд. Для нас с девушкой был выделен крохотный закуток с единственными, узкими нарами, рассчитанными на одного человека. Ничего, в тесноте, да не в обиде. Молодым мужу и жене наоборот пристало спать как можно ближе.

Нам выдали форму, и начальство прямо заявило о том, что раз мы заняли места санитаров, то обязаны выполнять все их обязанности в полном объёме.

Ничего, справимся. Лишь бы быстрее попасть в Гибралтар.

Глава двадцатая

Дорога к новому дому

Мерный перестук колёс убаюкивал не хуже, чем материнская колыбель. Мы уже практически приехали. Но как же нелегко дался нам этот путь.

Я всегда пренебрежительно относился к санитарам. Нет, они помогали эвакуировать раненых, а некоторые, особо героические личности, вытаскивали ребят прямо из-под огня, при этом зачастую погибая вместе с теми, кого пытались выручить. Но таких на фронте были единицы – тех, кого солдаты искренне уважали.

Основная же масса в бою не участвовала и подвигами не блистала. Потому и заслуживала у фронтовиков снисходительное, если не сказать презрительное отношение. Однако в поезде я по-иному взглянул на обязанности санитаров.

Я, как молодой и сильный мужчина, участвовал в тех операциях, когда раненых необходимо было держать силой. И хотя мне довелось повидать до того уже много фронтовых ужасов, операционная мне запомнится надолго. Ночью мне снятся крики тех, кого резали живьём на хирургическом столе.

В поезде стоял ужасный запах гноя, крови и мочи. Один этот «аромат» способен был сбить с ног. И в течение нашей поездки я много раз пожалел, что выбрал для себя с Дунишей именно этот путь, хотя он и был самым безопасным и быстрым.

Но на долю моей молодой жены выпали не менее, а порой и более жёсткие испытания. К примеру, многие раненые не могли сами вставать, и им приходилось подавать «утки», что входило в обязанность санитарок. Конечно, это естественно, но от того не менее отталкивающе. Более того, многие санитарки не стеснялись ложиться под «больных»; моей жене также поступали различные «предложения».

Когда она прибежала ко мне вся в слезах и срывающимся голосом рассказала о пристающих, я чуть не наделал ошибок. Взять себя под контроль удалось лишь тогда, когда обидчик уже валялся на полу в крови (от моих ударов и раскрывшихся ран), а меня обступили «выздоравливающие». Но их пыл охладил тот факт, что я сам оказался фронтовиком и защищал право мужа.

Далее последовало разбирательство с начальством, в ходе которого мы получили первое и последнее предупреждение.

Но теперь всё это было уже практически в прошлом. В трёхдневной поездке (состав регулярно делал остановки) были и свои положительные моменты. К примеру, вид крови и смерти оказался отличным афродезиаком. И когда мы с Дунишей оказывались вдвоём в нашей крохотной каморке, наши нервы восстанавливались простым и очень жизнеутверждающим способом. Порой мы даже не успевали снять одежды: столь жадно накидывались друг на друга; невольные стоны и даже крики стали темой замечаний (и обсуждений) со стороны дежурного персонала. После чего Дуниша ещё полдня ходила пунцовой от смущения, а мужчины норовили похлопать меня по плечу.

Но наконец-то наш длительный путь закончился. Взяв с собой нехитрые пожитки, мы со всех ног устремились к дому матери. Точнее, спешил я, а жена старалась поспевать. Но и её захватило моё радостное волнение.

Когда же я ступил на порог материнского дома, меня вдруг кольнул невольный страх. А вдруг что-то случилось? А вдруг дома никого нет? Ведь всё последнее время я не получал писем.

С дробящим барабанную дробь сердцем я постучал в её дверь. Ответа не последовало. Тогда постучал ещё. Потом ещё.

Когда мне вновь не открыли, я стал барабанить к соседям. Тоже молчание. Встревоженная жена стояла рядом.

Но вдруг от материнской двери послышался тихий скрип. Дверь наконец-то открылась… В сильно постаревшей женщине я не сразу-то и признал маму. Когда же наконец понял, что это она, из моих глаз неудержимо потекли слёзы. Я бросился к ней, сжал в объятиях и тихо вымолвил:

– Мама, это я… Прости мама… Прости…

* * *

И несмотря ни на что, это был счастливый день.

Матушка не сразу меня признала, но когда поняла, что её сын вернулся, она будто разом сбросила лет двадцать. Мы долго держали друг друга в объятиях и просто плакали. Только когда матушка наконец-то пришла в себя, она увидела Дунишу. Моя молодая жена очень сильно стеснялась этой семейной сцены, ещё более она стеснялась общаться. Но и мама была удивлена присутствием молодой девушки. Когда же я официально представил жену… на лицо графини стоило посмотреть: удивление, изумление, оценивание вперемешку с ревностью, но, наконец, и радость калейдоскопом меняли друг друга. Радости было больше всего и это обнадёживало.