Выбор чести

Этот день запомнился мне контратакой горцев. Они лезли вперёд под бешеным огнём. Мы слегка «зевнули», и безмолвно бросившихся вперёд северян не успела перехватить авиация. Артиллерия также била с оглядкой, так как противник подобрался слишком близко: имелась вероятность накрыть своих.

Но меткой и невероятно плотной стрельбой рекете остановили атаку врага. При этом горцы, будто одержимые, лезли вперёд, забыв об отступлении. Бой окончился, когда прекратилось абсолютно любое шевеление с их стороны.

Я не пытался считать, скольких убил в том бою. Многих. Я не пытался вдумываться в то, что происходило со мной, не пытался дать оценку тому, что мне приходилось делать. Одна лишь попытка осмыслить последние дни вызывала такое душевное смятение, что впору было подумать о том, как свести счёты с жизнью или дезертировать.

Некоторые солдаты находили какую-то отдушину в выпивке. Вообще-то, это строго запрещалось, и если боец напивался, жестоко наказывался. Но командиры также понимали, что напряжение нужно сбрасывать. Так что, если всё было «по-тихому» и явных пьяных утром не находилось, факт употребления спиртного старались не замечать.

В тот вечер я впервые в жизни «крепко посидел», очевидно, перебрав с дозой. Не так и много было выпито, но мой организм, совершенно не привыкший к возлияниям, быстро отказался повиноваться хозяину. Меня затолкали под нары, чтобы не попался на глаза офицерам.

Я спал, а во сне переплетались сладкие, манящие образы: то я видел практически обнажённое тело купающейся Зои, то мир застилали глаза басконки, имя которой я даже не узнал. Вот я уже тянулся обнять девушку (не поймёшь кого именно), а внутри всё сладостно замирало.

Мой сон грубо оборвался стрельбой и бешеными криками. Вечером меня прикрыли тюками с каким-то тряпьём, теперь же эта «баррикада» не дала мне вовремя выползти. В этот момент в блиндаже началась схватка, которая практически тут же закончилась. Мою попытку выбраться остановила басконская речь (я уже отлично узнавал их диалект). Судя по разговору, их было двое – двое вооружённых и опытных бойцов. А у меня из оружия при себе был только окопный стилет! Оставалось молиться, что я и начал делать, исступлённо прося о спасении или хотя бы о достойной смерти.

На нары, под которыми я спрятался, уселось двое горцев. И из их разговора я понял, что это не новая часть, а горстка уцелевших при дневной атаке! Под покровом ночи они сумели скрытно подобраться к окопам, тихо снять часовых и без звука вырезать часть наваррцев! Когда же шум всё-таки поднялся, они ударили гранатами и подняли такую стрельбу из трофейных пулемётов, что рекете приняли их за свежую часть. А их была всего лишь горстка!

Некоторое время спустя по захваченным позициям мощно ударила артиллерия. С рассветом франкисты перешли в атаку, баски же тихо оставили окопы, прихватив максимум трофеев, в том числе и мой «Дрейзе».

Я выжил. Когда меня обступили наваррцы, слёзы радости и стыда уже не удавалось сдержать. И хотя командир догадался и о факте пьянки, и о том, что я струсил, никаких претензий мне не предъявили. Более того, выжившие товарищи хлопали меня по плечу и утверждали, что я молодец!

Только на время я перестал быть пулемётчиком – за неимением оружия. И навсегда зарёкся пить.

…А глазки девчонки-басконки мне ещё не раз снились…

Глава пятнадцатая

Дерево Герники

Мне врезалось в память 26 апреля. В этот день я стоял в карауле; погода была явно неплохой. Моё уныние несколько разбавлял вид окрестных гор, и на секунду я позволил себе отвлечься от войны. Хотелось оказаться здесь снова, но только свободным человеком, чтобы вдоволь нагуляться по альпийским лугам, а вечером посидеть в каком-нибудь тихом кабаке с кружкой горячего глинтвейна у камина, просто смотря в огонь.

Мои мирные грёзы отвлёк шум авиационных моторов. Паника, возникавшая ещё со времён Харама, снова сжала сердце. Я успокоил себя тем, что на Севере практически нет республиканской авиации, а шум могут создавать только немецкие самолёты.

Догадка быстро подтвердилась: с тыла над головой прошла авиационная эскадра, при этом в ней было очень приличное количество самолётов, не меньше сорока. Это вызвало определённую тревогу: такие группы при мне ещё ни разу не утюжили передний край басков. А ведь после последних боёв нам обещали день отдыха, то есть ещё один практически гарантированный день жизни.

С другой стороны, самолёты могли нанести удар по разворачивающимся частям республиканцев; это могло означать то, что противник намеревается нанести сильный контрудар. И это тревожило ещё сильнее: вряд ли наступление можно сорвать одним авиационным ударом, разве что задержать.

Однако самолёты миновали передний край, затем углубились в сторону противника настолько, что я уже перестал различать их точки на горизонте. Сосущее чувство тревоги меня не покидало, оно только сменило «оттенок»: я чувствовал себя так, будто стал свидетелем какого-то порочного поступка. Причём свидетелем безмолвным и безучастным.

Некоторое время спустя, далеко в тылу горцев послышался гул разрывов. Он продолжался не менее двух часов, горизонт окрасился заревом пожаров. До самой смены я видел это багровое зарево, освещающее уже ночь. Немецкие легионеры давно уже пролетели над нами, а пожар всё не прекращался. И очень важным становился вопрос: кого бомбили немцы, и что может гореть так долго?

Ответы я получил два дня спустя. После бомбардировки баски начали покидать свои позиции, и мы довольно легко продвинулись вперёд. Пленные признавались, что они из батальонов анархистов и не имеют ничего общего с коммунистами (а я-то думал, что баски сражаются за свою землю, а не за политику).

Так вот, пройдя за два дня с минимальными потерями, мы заняли город Гернику. Точнее, его останки, уничтоженные авиабомбами и чудовищным пожаром.

Это было ужасно. Более инфернального зрелища перед моими глазами ещё не представало. Город был практически уничтожен: от большинства зданий остались только стены, многие из которых были также разрушены. Все улицы были завалены обломками зданий. В воздухе висел отвратительный смрад пожарища, смешанный с вонью разлагающихся тел. К этому запаху прибавлялось что-то горелое, вроде сожжённого мяса и палёной шерсти. Нетрудно догадаться, кто горел в том огромном пожаре.

Сотни людей – сожжённых, убитых бомбами и заваленных в разрушенных домах – их никто не извлекал, никто не пытался похоронить. Сама Герника стала огромным кладбищем, сам город был мёртв.