Выбор чести

– Никита, Никита… Я ведь студентом же был до Гражданской! Это кадровому офицерству была чужда политика, а в студенческой среде каждый второй был сочувствующим различным социалистам и революционерам, и каждый был знаком с их идеями. И я был… Предвижу вопрос, потому сразу на него отвечу. Я стал «дроздовцем» потому, что наглядно увидел плоды революции. Мы все ждали её, желали её и помогали ей, чего уж скрывать. Потому что были наивными и прекраснодушными глупцами, поверившими в сказку о Царстве Божьем на земле – государственном строе, в котором всё справедливо, все равны и все одинаково имеют. Ведь понимаешь, в Царской России было очень много проблем: было воровство, взяточничество, безудержное чинопочитание. Чем глубже во власть, тем наглее, жаднее и хамливее были чиновники, которые воровали, воровали, воровали… Они вытирали ноги о тех, кто был ниже, и изо всех сил лизали зад (пардон за выражение) тех, кто был выше. Причём эта ситуация была везде одинакова: хоть на уровне захолустного уездного городишки, хоть на уровне высших эшелонов власти. И эта несправедливость, это воровство, эта вседозволенность власть имущих, конечно, порождали желание изменить ситуацию. Вот и изменили. При Временном правительстве началась анархия, а при большевиках – форменный террор. Уничтожали без суда и следствия просто за то, что человек был думающим и имел свою точку зрения. А такими были, считай, все, кто имел образование хотя бы гимназиста. То есть всех: от учёных, писателей до тех же студентов и преподавателей – без суда и следствия! Не поголовно, конечно, но очень многих. А ведь поначалу у нас не было никаких претензий к большевикам.

Уничтожалась Церковь, которую мы до революции презирали и считали местом сборища лжецов. Но судя по тому, как новая власть яростно истребляла всё, что было связано с Православной Церковью, мы были неправы в своих суждениях. Значит, в ней было гораздо больше, чем мы видели, и дать она могла нам гораздо больше.

Вот и бежали мы от цепких рук ЧК в надежде поквитаться. И ведь возвращали должок, много должков и долгов. А всё равно не победили.

А после исхода нас не стало. Не стало организованной и вооружённой силы, которая была ещё способна сказать последнее слово: или всё-таки поднять народ, или умереть с честью. А вместо этого всю честь свою мы растеряли, работая таксистами, кассирами, гардеробщиками – прислуживаясь! И кому? Стали третьим сортом людей в «свободной» Европе, той самой, которую Россия спасла и от Наполеона, и от Вильгельма. Так никто этого не помнит! Никто!

А здесь и сейчас, мы получили второй шанс: снова обрести свою честь, снова сразиться с истинным врагом. И если там сейчас мы ничего изменить не сможем, то здесь, по крайней мере, внесём свою посильную лепту. Ведь так, мой дорогой друг?!

– Так, точно, господин прапорщик…

Он был прав, мой старший товарищ, последний из «дроздов», оставшийся со мной. Тысячу раз прав… Но в глубине моей души всё-таки остался незаданный вопрос: почему те, кто в своё время уничтожал Россию руками русских же людей, почему же сейчас они поднимают её промышленность, воспитывают на примерах высшей доблести её армию? Хотят завоевать весь мир? Едва ли. Может наоборот, ждут нападения? Ведь даже «красным» республиканцам СССР стал помогать только после того, как итальянские фашисты и немецкие нацисты влезли в конфликт. Кстати, при полном бездействии лидеров европейской политики… И те ли правят Россией, что совершили революцию? Да вроде те… Или, всё же, другие?

Глава девятая

Высота Пингаррон. Ночь с 18-го на 19-ое февраля

Сон был коротким и каким-то мятущимся. В нём были крики, стрельба и кровь, голоса павших. Это был настоящий ночной кошмар, но ещё более кошмарным стало пробуждение.

– Rojas!

Заполошный крик часового разбудил людей слишком поздно. Его прервал сухой выстрел, раздавшийся где-то совсем близко. И в ту же секунду ночь взорвалась кличем сотен врагов:

– No pasaran!!!

Сотни выстрелов ударили по людям, заметавшимся в траншеях. Мгновение спустя республиканцы уже были в окопах.

Ночной бой плох тем, что ты не можешь разобрать, кто рядом: свой или чужой. Но несущегося на меня республиканца с примкнутым к винтовке штыком я узнал. Удар стволом маузера сверху-направо, и враг по инерции бега насаживается на мой штык-нож. Тут же над окопом вырастает другой «красный», и прапорщик в длинном выпаде режет его живот.

Кто-то бежит на Александра сзади. Вскидываю к плечу карабин, выстрел в упор. Ещё один враг налетает на меня в попытке ударить штыком, но «Дрозд» отточено парирует его выпад и обратным движением бьёт противника прикладом в голову.

Сверху на Александра прыгает «красный». Ударом ноги сбиваю его с прапорщика, ударом штыка прибиваю к земле.

Кто-то запускает осветительные ракеты, и наконец-то мы видим противников. Чуть впереди группа республиканцев как раз добивает наших испанцев.

Открываем с «Дроздом» беглый винтовочный огонь. Пара человек наверняка падает, но и в ответ стучат выстрелы. Правую руку ожгло, будто плетью: пуля зацепила вскользь. Крепче задевает прапорщика: у него прострелено плечо, он роняет винтовку. Под ноги падает граната, затем ещё одна. Я застываю от ужаса, но в этот момент Александр рывком за пояс валит меня назад и закрывает гранаты своим телом:

– Живи, Ники…

Два приглушённых взрыва обрывают его крик.

К нам бросаются человека три «красных». Осмотреться, добить? Не важно. «Наган» в моей руке оживает тремя точными выстрелами. Я склоняюсь над Александром, последним «дроздом», моим спасителем… Нет, шансов нет. Глухая, чёрная ненависть переполняет сознание. Будь всё проклято! Я просто хочу их смерти! Всех их!

Несмотря на яростное сопротивление, ночная атака «красных» возымела успех. Удерживающий Пингаррон батальон, а точнее его остатки, в панике отступили.

Нас атаковали настоящие «красные», коммунисты: «No pasaran!» – это их боевой клич. Автором его является Долорес Иббаррури, «пассионария», их политический лидер.

Я уцелел в круговерти ночной схватки. Её подробности обрывочными картинками по-прежнему встают перед глазами…

Выстрел из «нагана» в упор, и посреди лба республиканца вырастает маленькая красная точка. Его товарищ пытается достать меня штыком в длинном выпаде. Рывок в сторону (ухожу с линии атаки, как в шоссоне), с одновременным ударом стилетом по стволу винтовки, сверху-вниз. Прямой правой рукой, и мой клинок впивается в горло противника…