Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 105 из 424

Это было как-то особенно и непривычно для меня. Живя с мамой и считая себя православными христианами, мы, тем не менее, редко бывали в крошечном приходе священномученика Гермогена Московского в Марселе. Мама часто молилась, но при этом не выполняла утренних и вечерних молитвенных правил. По большому счёту, она и не была воспитана глубоко религиозной; во внешне набожной Царской России отношение к самой вере не было глубоким и вдумчивым.

Здесь я видел совершенно иную ситуацию, но Испания в своё время и так славилась как яро-католическая страна. Кстати, именно эта религиозность и стала причиной массового прихода наваррцев в части рекете. Ведь то, что происходило в стране по отношению к Церкви и верующим во время Республики, было им глубоко противно.

Наваррцы вообще жизнерадостные и склонные к веселью ребята, любящие улыбаться, шутить. Много разговоров было о женщинах, но все эти разговоры, даже если они ведутся непосредственно о близости, несут в себе какой-то оттенок флирта, романтики, чувственности. Мои новые знакомые очень любят петь и играть на гитарах; выходя на прогулки, они иногда их где-то достают, и тогда вечер украшается довольно красивой музыкой и пением.

И при всей этой внешней не воинственности на поле боя рекете не уступают бойцам иностранного легиона или регуларес. Нет, конечно, им не хватает боевого опыта марокканцев, но смысл-то как раз и заключается в том, что боевой опыт приобретается на полях сражений. А вот мораль воинов, их стержень, дающий силы драться, даже если враг сильней, – именно он порой решает судьбу битвы. Вера и непоколебимая убеждённость карлистов в своей правоте, как раз и были тем стержнем, что делал рекете очень неуступчивыми противниками на поле боя.

Всё это время я был несколько в стороне от наваррцев. С удовольствием наблюдая за весельем и жизнерадостностью соседей, я всё-таки не мог их полноценно разделять. Сказывалось тяжёлое детство, в котором практически не было верных друзей-мужчин, в котором окружающие люди чаще вызывали страх, а позже – настороженность и агрессию. В компании дроздовцев, чья жизнь также не давала особых поводов радоваться, я чувствовал себя вполне комфортно, но среди новых друзей порой ощущал себя чужим. Однако им хватало такта это понять и не навязываться, и мои отказы не отталкивали наваррцев, а вызывали лишь сдержанное сочувствие. В конечном итоге я сам начинал искать общения с ними, сам раскрывался. И пускай среди рекете я не чувствовал себя как дома, но, по крайней мере, как в гостях у добрых и надёжных друзей точно ощутил. Это дружеское общение дало мощный толчок в изучении языка: к концу месяца, проведённого в госпитале, я довольно сносно начал лопотать на испанском.

В это же время события на фронте разворачивались своим чередом и вызывали наш бурный интерес. После последнего штурма высоты Пингаррон битва в долине реки Харама сама собой затихла: противники с обеих сторон не могли добиться решающего преимущества, упираясь в мощную оборону врага и неся при этом сильнейшие потери. Не знаю, как у республиканцев, но силы регуларес в этом сражении были серьёзно подорваны, большие потери понесли воины из иностранного легиона.

А вот итальянцы, чья численность в Испании достигала уже порядка пятидесяти тысяч, в этой «мясорубке» участия не принимали. Их корпус был превосходным резервом, и Франко, принявший титул генералиссимуса, решил использовать возможность ввести их в бой. Ещё не затихли перестрелки на Хараме, а итальянцы начали своё наступление северо-восточнее Мадрида на городок Гвадалахара.

К слову говоря, итальянцев ненавидели не только «красные» испанцы: «белые» также очень недолюбливали союзников с Апеннин. И было за что: «макаронники» воспринимали Испанию как государство, которое в дальнейшем станет их полуколонией. При этом итальянские офицеры и солдаты даже как-то и не скрывали подобных намерений, что, безусловно, оскорбляло испанцев. Настораживало и то, что корпус фашистов держался особняком, имея своё командование, с которым приходилось договариваться. Это было похоже не на военную помощь, а скорее на интервенцию. Кстати, республиканцы именно так и трактовали действия итальянцев.

Кроме того, «макаронников» не очень уважали за их непомерные амбиции и неспособность подкрепить слова действиями. Ну а я неплохо знал историю и ещё до Испании сформировал своё мнение о выходцах с Аппенин, которое совершенно не отличалось от мнения окружающих.

Итак, что я знал об Италии? Во времена Рима они захватили огромные по тому времени территории, сделав Средиземное море «римским озером». Но после продолжительной деградации граждан империя, созданная непобедимыми легионами, пала. С тех пор и до девятнадцатого века государства, существовавшие на Апеннинском полуострове, не играли существенной роли в европейской политике. На момент воссоздания державы Италия состояла из множества крохотных, раздробленных княжеств и королевств.

Объединились они в пламени гражданских войн. Лидером и вдохновителем был Джузеппе Гарибальди, на родине прославленный как национальный герой. Но я, русский (хоть и на чужбине), знал, что во время Крымской войны Пьемонт (королевство Сардиния, одно из итальянских государств) поддерживал наших врагов, и Гарибальди был сторонником этого решения.

В конце девятнадцатого столетия Италия как молодое государство, ищущее возможность колониального развития, сблизилось с кайзеровской Германией. Это было объективно, так как обе страны развивались по одной модели: объединение из мелких осколков в единое целое, поиск возможного развития и захвата колоний. В дальнейшем из Германии, Австро-Венгрии и Италии сформировался единый военно-политический блок – Тройственный союз.

Перед началом Первой мировой войны итальянцы искали возможность развить своё государство путём войны с более слабым противником. Им стала ослабленная Турция, потерпевшая поражение в Ливии. Затем началась мировая война, в которой итальянцы повели себя как предатели: в начале отказавшись поддержать Германию и Австро-Венгрию, а после нанеся австрийцам вероломный удар в спину. Однако на поле боя австрияки крепко проучили «макаронников», и, если бы не начавшееся масштабное русское наступление, вошедшее в историю как «Брусиловский прорыв», Италия перестала бы существовать.