Израиль

Глава 2

На память

Сандра

Апрель выдался переменчивым – то теплым, то холодным, будто весна не могла определиться: задержаться ей или уйти. Взяв с собой Дженни, Сандра выехала из Нью-Йорка ранним утром, когда город потихоньку просыпался, а мокрый асфальт сливался по тону с низким облачным небом.

Трасса тянулась длинной графитовой лентой, где-то за Балтимором пошел настойчивый дождь, капли ритмично стучали по крыше серебристой «Тойоты», вызывая у Кассандры зевоту – бессонная ночь давала о себе знать. Она притормозила у придорожной забегаловки, где купила себе крепкий американо, а Дженни – пончики с розовой глазурью, единственное, что внушало доверие среди заветренных бургеров.

Через шесть часов пути наконец-то открылся вид на Арлингтон – город, где родилась и выросла Сандра. Дорога сужалась, а родительский дом становился ближе. Ветер качал деревья, а небо затягивало одеялом туч, грозя вот-вот обрушиться ливнем, словно они знали, что в ее жизни случилась трагедия, и собирались плакать вместе с ней.

Если Нью-Йорк Сандра сравнивала с гигантским вечным двигателем, пульсирующим жизнью, то этот город – полная его противоположность. Арлингтон дышал спокойствием, тут время текло иначе – медленнее, как широкая и ленивая река Потомак, огибающая его. Местные здания не стремились проткнуть небо, а скромно выстраивались вдоль широких улиц. И засыпал Арлингтон рано, к полуночи улицы пустели, словно все подчинялись негласному комендантскому часу. Возможно, сказывалось соседство с Пентагоном.

Уют города не вызывал у Сандры ностальгии, она не любила здесь бывать из-за острых приступов меланхолии. Если бы бабушка не переехала в дом родителей из-за больных суставов и гипертонии, Сандра вряд ли ездила бы сюда чаще раза в год.

«Не дом, а тюрьма», – подумала она, припарковавшись на площадке у гаража.

Сандра отстегнула ремень безопасности, посмотрела на спящую дочь и ощутила приятное тепло в душе. Дженни – ее неиссякаемый источник сил.

– Детка, просыпайся, мы приехали.

Дженнифер потерла кулачками глаза и потянулась в детском кресле. Она проспала почти всю дорогу, а теперь смотрела на маму расфокусированным взглядом.

– Плиехали? Так быстло?

Увидев дом своих бабушки и дедушки, Дженни оживилась и заерзала в кресле.

Сандра вышла из машины, немного размялась, бросила взгляд на идеальный газон и поморщилась. Не то чтобы ей не нравилась сочная зеленая трава, скорее наоборот, Сандра обожала в Нью-Йорке гулять с дочерью по парку и устраивать пикники на газоне. Просто тут все воспринималось иначе… Роберт Локвуд – отец Сандры – следил за ним с какой-то маниакальной одержимостью и свирепел, если кто-то мало-мальски портил его. Перед тем как уехать в Нью-Йорк учиться, Сандра засыпала весь газон солью, отчего тот пожелтел и засох через две недели. Она не видела реакции отца, но знала от мамы, что он задыхался от бешенства и грозился убить того, кто так подло поступил с ним, если узнает.

Кассандра не могла простить ему разбитые мечты о колледже изящных искусств. Детство отца, о котором он рассказывал, вызывало уважение, но не оправдывало поступков.

Отец Сандры рос шестым ребенком в небогатой семье, донашивал одежду и обувь за старшими братьями, часто недоедал и трудился на ранчо наравне со всеми. В шестнадцать лет он сбежал из дома, не окончив школу. Роберт разгружал вагоны, работал на складах и спал там же. Он упорно стремился к хорошей жизни и уже к сорока годам владел сетью строительных супермаркетов в Вирджинии.

Лишения и вечная борьба за место под солнцем закалили душу Роберта, сделав жестким, авторитарным человеком, зацикленным на деньгах и весе в обществе. Будучи необразованным человеком, он хотел, чтобы его единственная дочь училась в престижном Колумбийском университете, поэтому создал Сандре все условия. Она училась с утра до вечера, дни напролет, и приносила домой только отличные оценки. Никто не спрашивал, чего хотела Сандра, а она мечтала стать художницей.

– Ты не ценишь того, что имеешь! Хочешь рисовать? На здоровье! Но учиться ты будешь в Колумбийском университете, а иначе можешь не рассчитывать на мою помощь! – пригрозил отец.

Как бы Кассандра ни умоляла отца, Роберт Локвуд оставался непреклонен в принятом решении. А что же мама? Эбигейл Локвуд старательно держалась в тени мужа и поддерживала любое его решение. Сандра поступила на архитектуру, желая хотя бы косвенно приблизиться к творчеству.

Кассандра открыла заднюю дверь, отстегнула Дженни и помогла ей выбраться из машины. Дочь сразу же побежала к парадному входу, крича на всю улицу:

– Бабушка! Деда!

Прохладный ветер шевелил длинные русые волосы Сандры, принося с собой запах влажной земли, пока она с тоской смотрела на большой двухэтажный дом в колониальном стиле с мансардой, темно-синей черепичной крышей и широкой верандой с колоннами. Ноги будто вросли в землю, не давая сделать шаг. Сандре казалось, что широкая деревянная дверь с латунной ручкой отделяла ее от жестокой реальности, в которой больше не было ее любимой бабушки.

Дверь открылась. Кассандра смахнула капельки слез со щек и открыла объятия для матери.

– Сандра, – всхлипнула мать и прижалась к ней.

Несмотря на возраст, заплаканные красные глаза и темные круги под ними, Эбигейл все еще была красива, будто время не властно над ней, хотя и оставило неглубокие морщинки. Мама следила за собой, не позволяя лишним фунтам оседать на талии, и сохранила балетную осанку. Бабушка Руби называла Сандру копией матери, хотя Сандра считала свою внешность более скромной из-за мягких черт лица. Но какой толк от красоты, если она не являлась гарантией счастья?

Мать Сандры ушла из балета ради своего мужа – Роберт Локвуд не хотел, чтобы на его жену «глазели» другие мужчины. В детстве Сандра часто становилась свидетелем ссор родителей на почве отцовской ревности. Однажды он избил ее мать так сильно и жестоко, что она еле выжила. Та жуткая ночь острием врезалась в память Сандры. Мать без сознания лежала на холодном полу, пока Сандра цеплялась за рукав отца, умоляя вызвать скорую.

– Папа, пожалуйста! – плакала Сандра.

Он больно обхватил ее за плечи и потребовал:

– Скажешь, что она упала с лестницы. Поняла?

– Папа?

– Поняла? – повторил он, обжигая яростным взглядом, и добавил: – Иначе в следующий раз ты ее не спасешь!

– Совру, папа! Совру! Вызови скорую!