Страница 18 из 27
И если закуют тебя в железо, бросят в темницу, в которой мрак, холод и одиночество, не плачь, не бейся в безумии головой о каменные стены.
Помни: нет таких засовов, нет таких решеток и каменных стен, которые устояли бы против твоей воли к борьбе и победе.
И если тебя поведут на плаху — не бойся, пой, смейся в лицо палачам!
Помни: победа твоя бессмертна, — она придет, сколько бы шейных позвонков не хрустнуло под топорами палачей на площадях всего мира!..»
— Понял? — спросил Алексей Иванович.
— Понял, — неохотно отвечал инвалид. — Отчего не понять? Не падай духом, значит…
— Вижу, понял! — сказал Алексей Иванович, сунул книгу за пазуху, встал, взялся за лопату.
Глава пятая
В ДНИ КОММУНЫ
…Книги — лучшие друзья. К ним можно обращаться во все трудные минуты жизни. Они никогда не изменят. А. Доде
1
— Что слышно, Жанна? — с этим вопросом госпожа Синьяк обращалась теперь каждое утро к молоденькой горничной, подававшей ей кофе. И каждое утро получала ответ, не только усиливавший ее беспокойство, но и больно ранивший ее. Так было и сегодня…
— Ах, барыня, уж я и слов не найду, так страшно! — отвечала Жанна. — В доме бакалейщика Перашона все стекла выбиты и пожар был. Снаряд в него угодил… А на улице, за углом, баррикаду строят. Бревна, доски, ящики сложили, насыпали земли, — настоящая крепость! Ах, боже мой!.. Только выглянула на улицу, подходят двое, бородатые, с ружьями, — ну, эти, коммунары… «Красавица, — смеется один, — угостила бы винцом из господского подвала — в горле пересохло!» Глазища у него черные, как маслины… А другой, постарше, в очках, строгий такой, говорит: «Известно ли тебе, что на площади Бланш на баррикаде сражается батальон женщин, что тысячи парижанок пришли защищать Монмартр? Не хочешь быть с ними — сиди лучше дома! Здесь скоро будет так жарко, что ты, чего доброго, испортишь свой прекрасный цвет лица!» Вот ведь какой… Тут заиграла труба и они побежали куда-то…
— Твой второй собеседник, Жанна, был безусловно прав. Сколько раз говорила тебе: не бегай на улицу!
— Ах, боже мой! Ну разве усидишь дома в такие дни!
Действительно, дни были необыкновенные. И кровавые, и страшные, величественные дни конца мая 1871 года — последние дни Парижской коммуны.
Об этих днях в одной книге, посвященной подвигу парижских коммунаров, сказано так:
«…Тот, кто жил твоей лихорадочной жизнью, чье сердце трепетало на твоих бульварах, кто плакал в твоих предместьях, кто воспевал зарю твоих революций и несколько недель спустя мыл позади баррикад свои руки, почерневшие от пороха, кто слышал голоса мучеников идеи из-под твоих каменных плит… — даже и тот не может воздать тебе должное, великий мятежный Париж!..»[4]
Госпожа Синьяк, горничная Жанна и старик повар Жозеф составляли в эти дни все население небольшого особняка. Господин Синьяк, коммерсант, предпринял зимой деловую поездку в Россию. Фронт, окружавший революционный Париж, препятствовал его возвращению.
Войска версальцев стояли у стен Парижа. Ни днем ни ночью не умолкал грохот канонады. В огне пожаров рушились дома. А с воскресенья 21 мая — в этот день версальцы ворвались в Париж — и на тихой улочке, где жила госпожа Синьяк, такой приветливой, мирной в майской зелени садов, в буйном цветении сирени, начались военные приготовления — спешно строили, да так и не успели достроить баррикаду.
Госпожа Синьяк, немолодая женщина, с большими грустными глазами, проседью в черных, гладко причесанных волосах, не раз думала о том, что всегда трогательный и радостный расцвет весны омрачен в этом году тревогами сошедшей с привычных устоев жизни.
Омрачен? Нет, не то слово!.. Ей трудно было разобраться в своих чувствах, в сумятице мыслей. Но можно ли забыть недавние мартовские дни? Президент республики Тьер, укрывшись со своими приспешниками в Версале, испуганно и злобно вопил, что Франция не допустит, чтобы в ее лоне торжествовали презренные, жаждущие залить ее кровью. Двести тысяч этих «презренных» с красными знаменами, украшенными фригийскими шапочками, с барабанным боем пришли к городской думе, чтобы именем народа провозгласить народную власть — коммуну…
Как все это тревожит, как волнует!
Она ничем не проявляла душевного смятения, владевшего ею, продолжала вести замкнутую жизнь, не слишком даже сожалея, что не уехала в Бретань к родным, как советовал ей в своем последнем письме муж. Немногочисленные друзья изредка навещали ее, тревожа рассказами о невероятных, иногда просто непонятных ей событиях, происходивших в дни коммуны в Париже.
За последнее время никто не заглядывал в маленький особняк — связь его обитателей с внешним миром осуществлялась через Жанну.
Что за непоседа эта Жанна! Стоило ей только высунуть нос за ворота, как ее тотчас, словно щепку, попавшую в бурный поток, уносило в толпы, кипевшие на центральных улицах и площадях.
Начисто забывая о своих обязанностях по дому, Жанна вдруг оказывалась в похоронной процессии на Больших бульварах — провожала в последний путь до кладбища Пер-Лашез защитников коммуны, павших в боях с версальцами. И потом со слезами на глазах рассказывала о молодой вдове, говорившей, прижимая к груди детей: «Запомните это! Повторяйте вместе со мною: да здравствует коммуна!» То вдруг Жанна окажется в Тюильри — на концерте в пользу вдов и сирот коммуны, который то и дело заглушался взрывами гранат версальцев, доносившихся с площади Согласия. А в один из недавних дней она принесла домой воззвание комитета общественного спасения.
«…Народ, низвергавший королевские троны, — читала в нем госпожа Синьяк, — народ, разрушивший Бастилию, народ 89-го и 93-го года, народ революции не может в один день потерять плоды освобождения… К оружию!..»
Госпожа Синьяк аккуратно сложила этот листок и спрятала в потайной ящик своего секретера.
А в тот день, когда при звуках «Марсельезы» была низвергнута Вандомская колонна, воздвигнутая в память побед Наполеона, Жанна вбежала в гостиную с таким видом, будто это было делом ее маленьких, загрубевших от работы рук, ловко управлявшихся с посудой и половой щеткой, а теперь сваливших колонну и водрузивших на ее пьедестале красное знамя.