Прости меня, отец

Я бросаю взгляд на стакан, который Зои сунула мне в руки, красная жидкость плещется в опасной близости от края. Часть меня понимает, что это плохая идея, что это шаг назад, но другая часть – усталая, издерганная, отчаянно ищущая выход – хочет заглушить шум, пусть и ненадолго.

Может быть, это нездоровое желание опровергнуть слова Зака, показать ему, что я не так предсказуема, как он думает. Или это подбирающееся осознание, что Роман проник в мою душу глубже, чем я хотела бы признать, и мне нужно что-то – что угодно – чтобы оттолкнуть эти мысли, даже если только на время.

– Иден, ты не обязана пить, если не хочешь, – мягко говорит Лука, его голос – якорь во время шторма, бушующего во мне.

Но даже тепла Луки и его тихого присутствия недостаточно, чтобы остановить меня в этот раз.

Я посылаю ему легкую ободряющую улыбку, но она выглядит пустой. Моя ладонь сжимается вокруг стакана, и я делаю свой выбор.

– Знаешь, почему я не пью, Зак? – шиплю я, поднимая стакан Зои к губам и демонстративно заливаю в рот терпкую красную жидкость. Она резкая на вкус, но я не останавливаюсь. Я пью, пока стакан не пустеет, красное вино капает из уголка моего рта. Я вытираю его рукавом, чувствуя, как в животе разливается тепло, когда я встаю, чтобы налить еще.

– Потому что в последний раз, когда я пила, я проснулась в больничной палате, – холодно говорю я, наполняя стакан. Я смотрю в красную жидкость, которая будит воспоминания и заставляет кожу идти мурашками. – И я больше не была девственницей, – бормочу я, все еще глядя в стакан. Все молчат, пристально наблюдая, как я залпом выпиваю все без колебаний. – И хуже всего, – говорю я, мой голос дрожит, – что я хорошо помню только одно… мои собственные крики.

Я швыряю стакан в бушующий огонь и сую руки в карманы. Я смотрю на Эйдена, на его бледное пораженное лицо.

– Той ночью я вернулась домой, – шепчу я, слова на вкус как пепел. – Я сбежала из больницы раньше, чем они позвонили маме и папе. – Я дышу прерывисто, но продолжаю: – Эрику это сошло с рук. И всем парням его братства, которых он пустил в комнату.

Алкоголь бьет в голову, и пустой желудок только усиливает его эффект. Я беру худи за низ и стягиваю его, открывая глубокие царапины, которые оставил Эрик, теперь смешанные с порезами от бритвы, которые я оставила на себе впоследствии.

– Моя ключица до сих пор заживает, – мягко говорю я, касаясь все еще розовой кожи. – И ребра тоже.

Поджившие отметины от ногтей щиплют, когда я провожу по ним пальцами:

– Он хватал меня так сильно, что, когда я пыталась сбежать, сорвал несколько ногтей.

Я поворачиваюсь к Заку и с отвращением покачиваю головой.

– Я начала резать себя через день после возвращения, – шепчу я, закусывая щеку, чтобы не сорваться. – Вот, блять, и вся история, Зак, – мой голос становится жестче, когда я отбираю бутылку водки у Натана.

– Можете рассказывать Господу, – говорю я, отбрасывая крышку и поднимая бутылку в издевательском тосте. – Мне охрененно наплевать, что Он думает.

На этом я делаю большой обжигающий глоток из бутылки и ухожу, оставив компанию в оглушительной тишине. Никто не смеет и слова сказать, наблюдая за моим уходом. Тяжесть того, что я открыла, висит в воздухе.

– Иден, – зовет меня Лука, его голос напряжен от беспокойства, но я продолжаю идти по направлению к берегу.

Рука хватает меня за предплечье, заставляя остановиться. Я поворачиваюсь на каблуках, готовая выругаться.

– Лука, мне не нужно, чтобы ты смотрел на меня, как на побитого щенка. Смысл был не в этом, – шиплю я, глядя на него. – Мне в жизни больше не нужно верующих говнюков, притворяющихся, что заботятся обо мне.

Он закрывает рот, делает вдох и затем, к моему удивлению, подходит ближе.

– Кто сказал, что я еще один верующий говнюк, – спрашивает он спокойно. – И кто сказал, что мне все равно?

Он протягивает руку и дотрагивается до моего лица, его большие пальцы гладят меня по щекам.

Я сжимаю его запястья, прищуриваясь:

– Ты меня не знаешь, – резко шепчу я. – С чего бы тебе заботиться обо мне?

Он пожимает плечами, но смотрит уверенно:

– Слушай, мы можем неделями узнавать друг друга, строить что-то, или же ты можешь признать, что иногда людям становится не все равно и после одной встречи, – говорит он, его ладони осторожно возвращаются к моему лицо. – Думаешь, мне правда нравится тусоваться с кучкой придурков и терпеть мельтешение Зои? – он слегка улыбается, покачивая головой. – Эйден прикольный, но я пришел сюда ради тебя. Чтобы узнать тебя. Отец Брайар испортил нам первую встречу, но здесь его нет, – говорит он, оглядевшись, прежде чем вернуться ко мне. – Так что пошли меня на хрен или позволь приблизиться и покажи, кто на самом деле такая Иден Фолкнер.

Прежде чем он произносит еще хоть слово, я сокращаю расстояние между нами и вжимаюсь губами в его губы. Он притягивает меня к себе, и я обнимаю его за шею, углубляя поцелуй. Его губы нежные, но мне нужен контроль – что-то настоящее. Я кусаю его нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Он резко вздыхает у моих губ, его язык проникает мне в рот, когда поцелуй становится яростным и чувственным. Вкус его крови мешается со вкусом вина на моем языке, когда он вжимает меня в ближайшее дерево и грубая кора сдирает мне кожу.

Боль – это хорошо.

– Черт, – выдыхает он, слегка отстранившись, на его губе видна капля крови. – Я не хотел толкнуть тебя так сильно…

Схватив за воротник, я притягиваю его к себе.

– Я не сломаюсь, Лука, – шиплю я. – Не веди себя так, будто я хрустальная.

Его глаза расширяются, губа все еще в крови. Мои мысли возвращаются к Роману…

Я слизываю кровь с нижней губы Луки, и он смотрит на меня с недоверием. Невозможно не заметить напряжение в его теле и не ощутить, как твердеет член в темно-серых спортивных штанах.

Я жду, когда он перехватит инициативу, сожмет меня, сделает что-нибудь…

– Наверное, нам нужно подождать, – говорит Лука, краснея.

Твою мать.

Я накосячила.

Проведя рукой по волосам, я откидываюсь на дерево.

– Прости, Лука. Я знаю, что это было слишком…