Тысячи Осеней. Том 2

Глава 32 Бегство

И в самом деле, по воле случая под стенами Чанъаня собрались старые знакомцы, и потому в лишних любезностях не было нужды – все и так помнили, кто есть кто. Янь Шоу стараниями Шэнь Цяо лишился руки, и при виде даоса лютая ненависть вновь разгорелась в его душе, он готов был поквитаться с ним прямо на месте. А вот Чэнь Гун, напротив, растянул губы в улыбке:

– Давно не виделись, монах Шэнь, с самого Жоцяна. Надеюсь, вы в добром здравии?

Но Шэнь Цяо, похоже, не собирался с ним беседовать: он не удостоил Чэнь Гуна даже ничего не значащего ответа.

Прежний Чэнь Гун отличался крайне болезненным самолюбием: стоило ему почувствовать пренебрежение, как он чуть не лопался от злости и, не размениваясь на слова, тут же лез в драку. Но времена изменились, а вместе с ними переменился и Чэнь Гун: сделался знатным вельможей, стал лучше разбираться в людях, и под стать новому положению изменился и его образ мысли. Теперь холодность Шэнь Цяо ничуть его не задела. С доброжелательным видом Чэнь Гун принялся мягко уговаривать даоса:

– Монах Шэнь, много лет буддизм и даосизм были под запретом в Северной Чжоу. Но, взойдя на престол, новый государь снял этот запрет. Понимаете ли вы, что сие означает?

Шэнь Цяо помнил Чэнь Гуна безграмотным пареньком, который жил в заброшенном храме и почитал лепешку с ослятиной за величайшую драгоценность, – а теперь он рассуждал о запрете буддизма и даосизма и политике императора. Пожалуй, мачеха, выставившая его из дому, и подумать не могла, что ее пасынок взлетит так высоко. Сравнивая себя и Чэнь Гуна, Шэнь Цяо не мог не дивиться случайностям, что определяют судьбу. Как непредсказуема жизнь, особенно в смутные времена! Любой, кто, подобно Чэнь Гуну, наделен отвагой и хитростью и готов отринуть всякую добродетель, может вознестись и стать образцом для подражания.

– И что же? – ровно поинтересовался Шэнь Цяо.

– То, что нынешний государь не питает предубеждений ни против буддистов, ни против даосов и ко всем относится одинаково, – с улыбкой пояснил Чэнь Гун. – Неважно, исповедует человек буддизм или даосизм, главное – чтобы он повиновался императору. Монах Шэнь, на горе Сюаньду вы по праву занимали пост настоятеля, но вас предали и сместили. Ежели пожелаете, государь окажет вам всяческое содействие в том, чтобы вернуть утраченный пост и снова возглавить школу Сюаньду. Слава сей даосской обители ныне меркнет, ее медленно, но верно затмевает школа горы Цинчэн. Но при поддержке государя можно по щелчку пальцев вернуть школе Сюаньду имя лучшей среди школ Поднебесной. Что скажете, монах Шэнь?

Доу Янь была умной девочкой: хоть она и не понимала большей части того, что толковал Чэнь Гун о делах цзянху, она чувствовала, что он хочет чем-то соблазнить Шэнь Цяо и переманить его на свою сторону. И хотя Шэнь Цяо пришел один, а врагов было целых трое, те будто настолько боялись даоса, что решили сперва попытать счастья и прибегнуть к уговорам в надежде избежать схватки. Не соблазнится ли он этими посулами?.. Доу Янь встревожилась и крепче вцепилась в кромку его одежд. Она покосилась на Юйвэнь Суна, которого Шэнь Цяо уже успел взять за руку и притянуть к себе: мальчик старался держать лицо, но в глазах плескалось беспокойство – он опасался того же, что и она.

– Верно сказано, – поддержал Чэнь Гуна Баоюнь. – Монах Шэнь, как известно, ни закадычных друзей, ни заклятых врагов не бывает на свете – ни дружба, ни вражда не вечны. Спору нет, школа Обоюдной Радости нанесла вам немало обид, но лишь оттого, что мы сражались по разные стороны. Сан Цзинсин однажды сказал мне: он напал на вас лишь потому, что Янь Уши заморочил ему голову лживыми речами. В конечном счете Янь Уши и есть наш с вами общий враг. Его величество собирает вокруг себя одаренных людей со всей Поднебесной: наша школа никогда не ладила с последователями Будды, однако теперь мы вместе усердно трудимся на службе у государя. Ежели и даосы к нам присоединятся, вместе мы свершим поистине великие дела. Как поднимается корабль на волнах прилива, так возрастет и влияние даосизма, когда государь объединит под своей властью всю Поднебесную. Он придает большое значение даосам и готов не только вернуть вам Пурпурный дворец, но и сделать вас своим наставником.

Баоюнь не просто так увещевал Шэнь Цяо. В тот день, когда ему довелось воочию увидеть истинную силу даоса и тот прямо у него на глазах отрубил руку Янь Шоу, Баоюнь счел, что, окажись он сам на месте Будды-Кровавые-Руки, исход едва ли был бы иным. И хоть покалеченному Янь Шоу и хотелось поквитаться с врагом, ненависть не застлала ему разум, и он осознавал: ему не справиться со столь могучим противником в одиночку. Приходилось ждать, пока союзники закончат свои речи.

Окажись здесь и сейчас Бай Жун, она ахнула бы от удивления. Когда она впервые повстречала Шэнь Цяо, тот был утратившим навыки бесприютным слепцом, беспомощным, точно рыба на разделочной доске, на которую вот-вот опустится нож кухарки. Он потерял все, остался совсем один, всяк помыкал им и унижал его. Но прошло всего несколько лет – и даже старейшины школы Обоюдной Радости держали с ним ухо востро, не смея опрометчиво бросаться в бой.

– Когда предыдущий император был жив, мне довелось побывать во дворце и говорить с ним, – сказал Шэнь Цяо. – Он также протягивал мне руку помощи и обещал сделать Пурпурный дворец горы Сюаньду столпом даосизма. Я отказался. Так что желай я и вправду чего-то подобного, мне не было бы нужды столь долго ждать. А ведь в могуществе и верности своему слову предыдущий государь далеко превосходил нынешнего.

Он и не думал скрывать презрение к новому правителю.

– Что ж, похоже, монах Шэнь твердо вознамерился сложить голову ради каких-то детей, которых он видит впервые в жизни, – вздохнул Чэнь Гун. – Но ради былой дружбы позволю себе напомнить: поступив так, вы сделаетесь заклятым врагом императору. Отныне вам не будет пощады ни от буддистов, ни от школы Обоюдной Радости, ни от слуг его величества. А когда Чжоу объединит горы и реки Поднебесной под своей властью, вы станете врагом всему свету. Вы хорошо подумали?

На лице Шэнь Цяо отразилось слабое удивление:

– Ради былой дружбы? Разве нас с тобой связывала хоть какая-то дружба? Или дружбой ты называешь то, как предал меня и хотел отдать на растерзание Му Типо, лишь бы самому избежать незавидной участи его любимца?

Благородный муж, всегда любезный и мягкий в обращении, он в конце концов не удержался от язвительной насмешки. Впрочем, Шэнь Цяо ни за что не позволил бы себе такие слова, не считай он противников людьми без чести.