Страница 9 из 29
С этими словами он нырнул в палатку и сразу же вернулся с теплым меховым одеялом, которое и расстелил у подножия большой ели, футах в шести от костра. Когда Филип снова повернулся к жене полковника, она уже сбросила шубу и сняла шапку, и он увидел, какая у нее изящная, по-девичьи стройная фигура. Благодарно улыбнувшись, что придало ей еще более обольстительный вид, миссис Беккер устроилась на приготовленном одеяле. Филип наклонился над ней, чтобы укутать ее ступни и колени, и в ноздри ему вторгся исходивший от ее густых золотистых локонов сладкий цветочный запах, который и так уже перевернул ему всю душу.
Выпрямившись, Филип увидел, что полковник стоит совсем рядом. Беккер переводил взгляд с молодого человека на жену и обратно, в глазах полковника снова вспыхивали насмешливые искорки, и Филип понял, что его нескромные мысли написаны у него на лице. К счастью, как раз в этот момент подъехали нарты с индейцами, и он поспешил к ним, чтобы помочь распрячь собак и управиться с грузом, не переставая вполголоса проклинать жар, что бродил в его крови, и то временное помешательство, которое поразило его разум. Еще сильнее Филип выбранил себя, когда вернулся обратно к костру. Стоя в глубокой тени, он ясно видел, что полковник сидит на одеяле, привалившись спиной к стволу ели, а миссис Беккер положила мужу голову на плечо и что-то говорит, смеясь и глядя снизу вверх ему в лицо. На секунду Филип замешкался, не решаясь нарушить уединение этих двоих, и, пока он смотрел, миссис Беккер притянула голову полковника к себе и поцеловала. В тот же миг на лицах обоих отразились такая глубокая привязанность и любовь, что эта картина навсегда изгнала из сердца Филипа образ той, другой женщины. Больше того, ему стало очевидно, что отныне эта нечаянно подсмотренная сцена останется для него мерилом любви, о которой он давно мечтал, на которую надеялся и которую наконец нашел – увы, не для себя! – в самом сердце безлюдной и холодной пустыни.
Когда, нарочито громко хрустя мокасинами по ледяному насту, Филип вышел к костру, в обращенной к нему улыбке женщины он разглядел нечто по-детски чистое и безмятежное. Лицо полковника тоже выражало чувство, которое коснулось самого сердца Филипа и наполнило его теплом; оно казалось молодому человеку незнакомым, новым и почти равнялось счастью, которое испытывали эти двое. Словно ураган, оно унесло прочь томительное одиночество. Они долго беседовали у костра втроем; и, когда наконец жена полковника, слегка приподняв прелестную головку, спросила сонным голосом, нельзя ли ей лечь спать, Филип тихонько рассмеялся, охваченный тихой, искренней радостью при виде того, как она с чуть капризной лаской потерлась розовой щекой о белоснежную бородку супруга и как полковник, в глазах которого светилась нежность, чуть не на руках отнес жену в палатку.
Вскоре после этого Филип тоже отправился спать. Завернувшись в меховое одеяло, он улегся на постель из еловых ветвей, но сон все не шел, и он долго ворочался с боку на бок, размышляя о том, какая странная вещь с ним приключилась. Сегодня ночью, под старой елью в свете костра, он снова увидел ее волосы – золотые, с рыжеватым оттенком, искусно уложенные, они выглядели в точности как на балу у Хокинсов, когда Чесбро помешал свершиться неизбежному. Также Филипу было совсем нетрудно вообразить, что это ее лицо озарилось не только красотой, но и чистотой, сердечностью и любовью, но… Но то была не она, и это изменило все. Филип понял, чего ему так не хватало, и, мысленно благословив невольное вмешательство Чесбро, погрузился наконец в сон, чтобы увидеть в грезах это новое лицо. Когда же несколько часов спустя он проснулся, то испытал горькое разочарование при мысли о том, что его ночные видения оказались просто грезами и что эта прекрасная женщина – жена полковника Беккера.