Страница 7 из 29
Со стороны фактории послышался низкий звук лосиного манка – это Брид звал его на ужин. Прежде чем выйти из хижины, Филип намотал шелковистый волос на палец, а потом аккуратно спрятал среди бумаг и фотографий, которые носил в кожаном бумажнике. Когда он наконец присоединился к агенту в столовой, на лице его рдел яркий румянец. После памятного бала у Хокинсов, когда, почти готовый сдаться, он склонился к ней и почувствовал легчайшее прикосновение ее прекрасных рук, ощутил тепло дыхания и мягкость ее волос на своих губах, мысль об этой женщине еще ни разу не взволновала его так сильно, как сейчас. Филип был даже рад, что Брид слишком озабочен собственными проблемами, чтобы заметить на лице гостя какие-то чувства или хотя бы спросить, удалось ли тому что-то выяснить из письма.
– Говорю тебе, Стил, для меня все это может кончиться крупными неприятностями, – мрачно сказал агент. – В настоящий момент фактория на озере Бейн представляет собой самый маленький, самый ветхий и самый убыточный торговый пост между Гудзоном и Атабаской. Нам выпало два неудачных сезона подряд. Естественно, что все пошло кувырком. Полковник Беккер – большая шишка в компании, я в этом не сомневаюсь. Десять против одного: он решит, что это я во всем виноват и меня нужно заменить кем-то получше.
– Ерунда! – воскликнул Филип, глядя на Брида в упор, и щеки молодого человека покраснели еще больше. – Вот какое у меня предложение: давай я отправлюсь к ним навстречу? – спросил он. – Что-то вроде комитета по торжественной встрече из одного человека… И прежде чем они сюда доберутся, я постараюсь, эдак ненавязчиво, внушить полковнику, что в последние два года фактории Бейн не везло и…
Услышав эти слова, Брид буквально просиял:
– Ты мог бы меня очень выручить, Стил! Скажи, ты действительно готов это сделать – встретить полковника и его жену?
– Готов, и даже с удовольствием.
Филип почувствовал, что у него все сильнее горит лицо, и ниже склонился над тарелкой.
– Ты уверен, что полковник и его жена – пожилые люди? – спросил он.
– Так пишет Маквей из Форт-Черчилла. Он говорит, что полковник – человек в годах.
– А его жена?
– Не знаю, как насчет возраста, но она точно не подарок, – несколько неуважительно заметил Брид. – Если бы полковник приехал один, все обстояло бы не так скверно, но его старуха… Пф!.. Если он чего-то вдруг не заметит, так она ему обязательно подскажет – в этом можно не сомневаться.
Филип подумал о своей матери, которая весь окружающий мир рассматривала через лорнет с увеличивающими стеклами, и невесело усмехнулся.
– Я отправлюсь к ним навстречу, – повторил он успокоительным тоном. – Скажи Джеку, пусть к утру приготовит мне все необходимое для путешествия. Я хотел бы выехать сразу после завтрака.
Когда ужин закончился, Филип испытал облегчение и поспешил вернуться в хижину. Дымя зажатой в зубах трубкой, он с чувством какой-то непонятной вины извлек из бумажника золотой волос и снова поднес к свету пламени, отчего тот засверкал, словно настоящее золото.
– Ты спятил, Филип Стил, – сказал себе молодой человек. – Идиот высшей пробы – вот кто ты такой! Какого черта ты вообразил, будто жена полковника Беккера может иметь к тебе какое-то отношение? Пусть даже у нее золотые волосы и она пишет свои письма на кремовой бумаге, надушенной гиацинтом. Да будь оно все проклято… вот! – Он разжал пальцы, и поток воздуха тут же унес невесомый волос куда-то в темный угол хижины.
В постель Филип отправился далеко за полночь, а проснулся, когда снаружи только-только занимался серый, холодный рассвет. Легкий завтрак – и вот он уже в дороге. Весь день, надев снегоступы, Филип двигался размеренным, экономным шагом по тропе компании, ведущей от поста к заливу. За два часа до наступления темноты он поставил легкую палатку, нарубил лапника для постели и, срубив сухую ель, разжег костер у подножия высокой скалы, высившейся напротив его убежища. Было еще светло, когда, завернувшись в одеяло, он прилег на постель из еловых веток, вытянув ноги навстречу отражавшейся от скалы волне тепла. Самый воздух казался каким-то слишком неподвижным, и это ощущение все усиливалось по мере того, как за кругом света, отбрасываемого костром, сгущалась ночь. Темнота обступала крошечный лагерь со всех сторон. В чернильном мраке зимней ночи зрение было бессильно, и Филип непроизвольно начал томиться одиночеством. Для него это ощущение было внове, и, не сдержав дрожи, он сел на постели, обратившись лицом к костру. Когда-то он полюбил Север именно за это – за безграничный покой и всеобъемлющее безмолвие пустынных пространств, и до сегодняшнего вечера его любовь оставалась неизменной. Но сейчас в абсолютной тишине ночи было нечто гнетущее, такое, что заставляло его напрягать зрение, чтобы разглядеть хоть что-то за зыблющимся на снегу кругом света от костра. Его напряженный слух старался уловить звуки, которых не было и не могло быть. Филип знал, что это просто тоска по обществу, но не обществу Брида и товарищей, с которыми он не раз преследовал оказавшихся вне закона преступников, а тех мужчин и женщин, которых когда-то – столетия назад, как ему казалось, – он знал и среди которых пользовался некоторым авторитетом. А еще он чувствовал, что, пока сидит здесь, сжимая кулаки и таращась во тьму, душа его продолжает тянуться к женщине, чьи глаза, губы и золотые, как солнце, волосы упрямо вставали перед его мысленным взором после многих месяцев забвения, к женщине, чья манящая улыбка мерещилась ему сейчас среди прыгающих языков пламени, продолжая соблазнять, искушать, звать даже через расстояние в тысячу миль. И если он уступит, поддастся…
При мысли об этом Филип до боли сжал кулаки и откинулся на спину с проклятьем, в котором было больше муки, чем святотатства. Спать ему пока не хотелось, но физическое утомление после дневного перехода давало о себе знать, и он, закрыв глаза, погрузился в легкую дремоту, в которой ему снова явилось знакомое женское лицо. С каждой минутой оно выглядело все ближе, все реальнее, пока не оказалось совсем рядом и не заговорило с ним. Филип услышал мягкий, мелодичный, по-девчоночьи звонкий смех, который так сильно подействовал на него на балу у Хокинсов; ему казалось даже, что он слышит невнятный гул других голосов, один из которых вдруг прозвучал на редкость громко и отчетливо. Это был голос Чесбро, который случайно нарушил их уединение и тем самым спас Филипа – спас буквально за миг до катастрофы.