Страница 16 из 88
Поближе к огню сидела леди Кларисса. Она устроилась на стуле со сломанной спинкой и держала в руках старую фарфоровую чашку с позолотой. На боку чашки тускло поблескивал фамильный герб Мерквудов. Дракон, обвивающий башню. В чашке не было чая. Только горячая вода, над которой поднимался легкий пар.
Она сидела неподвижно, уставившись в это испарение, будто пыталась разглядеть в нем что-то.
Я принесла охапку мелкого хвороста, чтобы поддержать огонь, собрав ветки во внутреннем дворе замка. Звук шагов заставил ее вздрогнуть. Она медленно подняла на меня глаза полные глубокой печали.
— Ни чая, ни кофе, ни даже душистых трав, — тихо произнесла она, не дожидаясь вопросов. Ее голос звучал непривычно спокойно. — Только этот пустой кипяток. И даже сахара кусочка не положишь, чтобы подсластить горечь.
Она сделала маленький глоток и поморщилась, будто пила не воду, а лекарства.
— Я всю жизнь боялась этого дня, — продолжила она, глядя уже не на меня, а в пламя. — Когда твой отец вернулся из столицы и сказал, что мы… что мы окончательно разорены. Что имения заложены, долги огромны, и нам грозит не просто бедность, а позор. Я тогда думала, что нет ничего ужаснее, чем жить в долг, зависеть от милости кредиторов, выклянчивать отсрочки…
Она замолчала, ее пальцы нервно обвились вокруг теплой чашки.
— Как же я ошибалась, — выдохнула она. — Худшее, это не жить в долг. Худшее, сидеть в холодном никому не нужном замке, брошенной всем миром, и пить горячую воду из фамильного сервиза, который уже ничего не значит. Это настоящее дно. Ниже некуда.
Я молча подбросила хворост в камин. Вспыхнувшие язычки пламени осветили ее бледное лицо с резкими тенями под глазами. Она не ныла как вчера, а просто констатировала факт. Страх, который она пронесла через всю жизнь, страх потерять статус, удобства, материальную опору, наконец-то материализовался в самой отвратительной форме. И теперь, когда худшее случилось, в ней не осталось энергии даже на панику и истерику. Только на тоску по потерянному.
Вся ее жизнь держалась на титулах, платьях и нужных знакомствах. И все это теперь рухнуло.
— Дно может быть хорошей точка опоры, — заметила я спокойно, вытирая руки о подол фартука, который я нашла в комнате для слуг. — От него можно оттолкнуться.
Уж что-что, а подыхать от жалости к себе не дня не собиралась.
Кларисса медленно перевела на меня взгляд полный недоумения.
— Наверх? — она тихо фыркнула. — Куда тут, в этой глуши, можно подняться? До крыши, которая течет?
Она снова уставилась на свой кипяток. Разговор был исчерпан, и я оставила матушку одну с ее тоской по потерянному. У меня были другие, более практичные дела, с которыми предстояло разобраться. И времени для меланхолических пауз не было.
Не успела я отправиться наверх, чтобы прикинуть сколько воды нужно, чтобы отмыть ванную комнат рядом с нашими апартаментами, как тишину нарушил грохот распахнувшейся запасной двери, ведущей из кухни сразу на улицу.
Запыхавшийся Бенедикт ворвался на кухню, красный от быстрого бега и волнения. — Люди! — выпалил он, хватая ртом воздух и указывая дрожащим пальцем в сторону двора. — У главных ворот! Я через окно увидел!
Словно по щелчку, атмосфера в комнате переменилась. Тоска Клариссы мгновенно испарилась, уступив место живому интересу смешанному со страхом. Она вскочила со стула, чашка с кипятком едва не выскользнула у неё из рук. — Люди? Какие люди? — ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. — Военные? Этот… этот хам-полковник вернулся? Уже? Так скоро? В ее вопросе было не только отвращение, но и надежда,что она права.
— Успокойтесь оба, — твердо сказала я, уже двигаясь к камину. Я взяла длинную, тяжелую железную кочергу. Она не меч, но как дубина или колющее оружие могла сгодиться. — Бенедикт, вы не открывали ворота? Не говорили с ними? — Н-нет, хозяйка! Я сразу побежал докладывать! — Молодец. И не открывайте. Не подходите близко к воротам. Матушка, оставайтесь здесь.
— Но… — начала Кларисса. — Здесь, — повторила я уже без права обсуждения и вышла во внутренний двор, крепко сжимая кочергу в руке.
Сквозь рваные облака пробивалось бледное солнце, но оно не давало тепла. Холодный воздух ударил в лицо. Я быстро пересекла двор и остановилась возле каменной арки, чтобы оценить обстановку издалека подошла к массивным чугунным воротам. Сквозь решетчатые ворота, покрытые ржавчиной, было хорошо видно пространство перед замком.
Снаружи, на утоптанной снегом площадке перед замком, стояли не солдаты. А трое мужиков в грубых, пропахших дымом и потом тулупах из овечих шкур, подпоясанных ремнями. На головах шапки из того же меха. Их обветренные лица были скрыты густыми бородами. Они не пытались ломиться в ворота, не кричали. Просто стояли рядом с простыми деревянными санями, груженными аккуратно сложенными поленьями. Они о чем-то тихо переговаривались, поглядывая на замок, и их взгляды скользили по стенам без особой злобы, но с откровенным, жадным любопытством.
Дровосеки. Просто дровосеки из деревни у реки. Я выдохнула, разжав пальцы на рукояти кочерги. Сердце, которое я даже не заметила как заколотилось, успокоилось. Угрозы для жизни, судя по виду, не было. Но угроза для покоя и уединения, — определенно.
— Ну? — раздался сзади испуганный шепот. Я обернулась. Кларисса и Бенедикт жались в дверном проеме кухни. — Кто там? Солдаты? — спросила мать.
— Нет, — ответила я, посматривая на “гостей” через решетку . — Не солдаты. Местные из деревни. В санях у них дрова.
— Деревенские? Что им нужно? Почему они здесь? Гони их! Скажи, чтобы убирались прочь!
Я повернулась к леди Клариссе. — Прогонять дровосеков? А кто, по-вашему, будет привозить нам дрова, когда эти закончатся? Вы? Кларисса открыла рот для возражения, но ничего не нашла сказать. Она обиженно сжала губы в тонкую линию.
Я снова повернулась к воротам. Мужики, похоже, начали терять терпение. Один из них, самый широкоплечий, сделал шаг вперед и, приставив ладони ко рту, крикнул в сторону ворот: — Эй! В замке! Есть кто живой?