Страница 4 из 7
Глава вторая
Териоки, июнь 1913 60°16’79.17" с. ш. 29°86’09.79" в. д.
Они сперва шли вдоль залива, разговаривая о высоких энергиях, а когда свернули на дорожку между дачами, перешли к химии. Говорили о том, что тайны химии ближе людям, чем тайны атомов. Старик печалился о том, что это не скоро поймут, и хвалил своего спутника за то, что тот сочетает химию и физику.
Ночь кончалась, да, впрочем, и ночи в Териоках сейчас никакой не было.
Двух собеседников окружала тишина, и даже птицы, казалось, замерли, набираясь сил. Только слышен был в этой тишине ритмичный шум прибоя.
Один из прогуливающихся был совсем молод. Он, почти мальчик, худой и высокий, продолжил долгий разговор:
– И всё-таки я люблю работать по ночам – у нас были сложности с лабораторией, приборов мало, а ночью всё свободно, никто не мешает. Люблю ночь.
– Любовь к ночным светилам прекрасна, но не провороньте ваши дни: вам нельзя отказываться от общения со студентами. Настоящему учёному нужно преподавать: только так вы будете проверять самого себя. Студенты безжалостны, – отвечал ему старик с острой бородкой, – но устоявшее после их проверки стоит, как правило, прочно.
– Студенты сейчас больше думают о революции, а не о формулах.
– Это пройдёт. И революция, и половой вопрос.
– Половой вопрос пройдёт? Взаправду?
– Ну не он, а ажитация.
– Так всё пройдет, но какой ценой мы оплатим наши эксперименты?
– Это не наши эксперименты, а их. – Старик произнёс «наши» с сильным нажимом.
– Наши, – молодой отвечал старику с тем же нажимом, – просто мы в качестве лабораторных крыс, а не экспериментаторов. И отказаться нельзя. Наша революция – прямое следствие той, французской. Они ведь всё придумали за наших эсеров – закон за законом, пункт за пунктом. Никаких, прости господи, марксистов, никаких бомбистов. У французов сто лет назад уже были все нужные слова: «враг народа», «контрреволюция», «революционный трибунал», «ревком»… Ну и прочее – если в России снова начнут, им вовсе не нужно будет ничего изобретать. Нас с вами гильотинируют… нет, всё же расстреляют по очередному «Закону о подозрительных». Все эти желания кровавых перемен и массового живодёрства не в культуре, а внутри человека. Вот даже эротические эксперименты у наших союзников-лягушатников уже были – и вполне революционные. Маркиза де Сада из Бастилии, кстати, освободили… Впрочем, не помню точно, как там было.
В этот момент окошко одного из финских домиков открылось, и оттуда вывалился молодой человек довольно странной наружности. Во-первых, он был в мятой блузе, какие обычно носят художники, а во-вторых, идеально брит и головой напоминал бильярдный шар. Со стороны могло показаться, что из окна его выбросил пороховой заряд.
Молодой человек встал и, отряхнувшись, погрозил кулаком в окно.
Затем он снова похлопал себя по брюкам, счищая песок, и споро пошёл в сторону железнодорожной станции.
– Да-с, – с некоторым недоумением заметил старик. – Вот случай. И боюсь, мы никогда не поймём, что это было.
– Да что тут думать? Кого-то выкинули из дому за дурное поведение; возможно, человек напился и позволил себе лишнее. Этот человек брутальной поэтической наружности сейчас молод, а как почует запах смерти, потребует какого-нибудь химика воскресить его наново. От меня или от вас, к примеру, потребует. Наблюдённые факты иногда очень просты, даже физические факты.
– Как знать, вдруг когда-нибудь природные законы окажутся слишком сложными? Такими сложными, что вы не поймёте моей работы, а я – вашей? Сейчас тысяча девятьсот тринадцатый год, а кто знает, что будет через сто лет? Я через пару лет уже не узна́ю научного пейзажа. Но мы – естествоиспытатели природы, мы будем нужны всегда. Только давайте вернёмся, надо заснуть, прежде чем проснётся наша молодежь. А вечером нас опять будут терзать про Эйнштейна и теорию относительности. Мои гости всегда путают дачную жизнь с публичным лекторием…
И прогуливающаяся пара повернула обратно.
Но вечером ни молодого физического химика из второй столицы, ни профессора Е. И. В. Санкт-Петербургского университета и многих почётных званий и орденов кавалера не расспрашивали ни о теории относительности, ни о скорости света, ни о машине времени.
Говорили на дачной веранде о революции, да только о революции особого рода – «половом восстании», как это явление назвала стриженая курсистка.
Едва слышно, но очень быстро хлопал крылышками мотылёк, пожизненный узник абажура.
В круге света тускло светились лафитники и чайные чашки.
Говорили о проблеме пола, и студент в расстёгнутой тужурке уже прочитал чужое стихотворение:
Москвич с опаской полез в разговор, как купальщица в быструю реку:
– Но это ещё не всё там! Помните, как там кончается?
– «Проблема-мышеловка» – как верно это сказано!
Но его не слушали.
Какое-то странное напряжение сгустилось в воздухе. Его рождали близость моря, запахи сосен и молодые женщины рядом, казавшиеся доступными, причём доступными не так, как раньше, а по революционному обету, для прогресса.
Говорили также о том, что в будущем случится свобода не только социальная, но и половая. Причём для всех. Вспомнили и изломанных молодых людей, что томно сидели в летних ресторанах, не особо скрываясь.
Приехавший из города знаменитый писатель утверждал, впрочем, что энергия, накопившаяся в педерастах, послужит делу революции – ибо она только увеличивается и копится под спудом.
Старик-профессор брезгливо поморщился:
– Это ж содомия. Вот завтра заглянет к нам наш сосед-дьякон, он вам подробно это распишет.
– Бросьте, а Чайковский… – не отставал писатель.
– Нет, Чайковского мы вам не отдадим, скотство какое! Сводить Чайковского к содомии!
– Да отчего же скотство!