Страница 6 из 24
И у Аристотеля, и у стоиков не было еще «логики» в нашем понимании этого слова, так как не был выделен особый логический предмет: как «логос», так и «лекта» были предметом изучения всего круга методологических дисциплин. Выделение «собственного» предмета логики произошло значительно позднее, у последователей Аристотеля, так называемых «перипатетиков» – Александра Афродизийского и других; оно было обусловлено, в первую очередь, превращением аристотелевских правил-предписаний в знания, а именно в схемы-изображения силлогистических умозаключений. Рефлективный анализ этих схем, рассматриваемых как изображения некоторой действительности, позволил выделить особое содержание – отношения между терминами или их смыслом – и представить его объективированным, то есть онтологически.
Принципиально новое в понимании предмета «методических знаний» появляется только в Средние века и связано с именем Абеляра. Пытаясь выйти из противоречия реализма и номинализма, он ввел понятие о «концепте» как особом субъективном, а не внешне-объектном явлении: общее «значение» (или смысл), с его точки зрения, не существует в объектно-реальном мире и не является просто именем, это – особое создание души, и существует оно только в ней. По сути дела, «концепт» – это «лекта» стоиков, но пересаженная в отдельную человеческую голову.
С Абеляра ведет свое начало «психологизм» в понимании предмета «методических знаний». Сначала он не повлек за собой никаких принципиальных изменений в исследованиях, так как эмпирический материал и способы его анализа оставались прежними – менялось лишь объяснение полученных результатов, но в дальнейшем это объяснение оказывало все большее влияние на направление многих методологических исследований, особенно в теории познания и онтологии, и именно оно во многом ответственно за их нынешнее состояние[7].
У Абеляра не было еще понятия о мышлении как об особом виде действительности. Это понятие возникает впервые, по-видимому, у Р. Декарта. Он говорит о «мышлении» как об особой субстанции наряду с субстанцией «материи», или протяженности. При этом у него непрерывно смешиваются и переплетаются друг с другом объективно-логические и субъективно-психологические характеристики мышления: вопрос об его «экзистенциональном статусе» остается нерешенным. Интересно, что у Декарта отчетливо разделяются положения теории мышления и положения метода – «правила для руководства ума». Для Б. Спинозы, который, в общем, был, конечно, картезианцем, тоже характерны колебания между внешне-объектным и субъективно-психологическим пониманием мышления; но он был все же больше психологистом, и это, в частности, нашло свое отражение в том, что «мышление» и «материя» являются у него лишь двумя модусами единой субстанции.
После Декарта и Спинозы утверждаются представления, что предмет методологических исследований – мышление. На основе этого понимания развертываются многочисленные попытки построить «содержательную логику» мышления, логику процессов исследования, поиска новых знаний в противоположность традиционной школьной логике оформления в речи известных уже результатов (см. по этому вопросу хотя бы Генриха Шольца[8] – предельного формалиста по своим исходным идейным установкам). Но все эти попытки заканчиваются неудачами.
История методологических исследований ХVII – ХIХ столетий – это история непрерывных колебаний между внешне-объектным и субъективно-психологическим пониманием мышления, история непрерывных смешений того и другого и попыток развести и разделить их. Но если ХVIII столетие – время еще сравнительно устойчивого равновесия этих двух пониманий, их «сожительства» в рамках одной общей системы, то XIX и первая четверть XX столетия – время резких дифференциаций и открыто выраженного их антагонизма. Первая половина XIX века характеризуется господством гегелевских внешне-объектных представлений о мышлении, вторая половина XIX века – почти полным и повсеместным господством психологизма, и, наконец, первая четверть XX века – резким отвержением и разрушением субъективно-психологической точки зрения, выдвижением на передний план «логицизма».
Названные вехи – лишь внешняя и поверхностная история развития представлений о мышлении, которые, конечно, имели свою внутреннюю логику и связь. Но эти резкие колебания от одного понимания к другому – противоположному есть, на наш взгляд, выражение того теперь уже достаточно очевидного факта, что ни одно из перечисленных направлений не дало выделения действительного объекта и предмета методологических исследований. Рассмотрим это несколько подробнее.
Исходные абстракции традиционной логики были такими, что дальнейшее ее развитие в заданном ими направлении оказалось несовместимым с исследованием мышления. И в 30–50-е годы нашего столетия это было отчетливо осознано многими ведущими логиками. В ряде специальных работ[9] мы показали, что этот тезис (или, если хотите, признание) обусловлен действительным положением вещей, а совсем не ошибочными идеалистическими интерпретациями накопленного материала. Но, таким образом, получилось, что логика оказалась вообще без эмпирического объекта, а ее предмет стали определять по аналогии с предметами формальных систем математики.
Нетрудно заметить, что подобного определения не может быть ни у одной действительно развивающейся эмпирической науки: оно ориентировано на уже полученные знания и исключает какое-либо дальнейшее развертывание. Но фактически столь же дефектными и «не работающими» оказываются и все другие определения логики вообще и, более узко, математической логики, например известное определение А. Чёрча[10].