Страница 15 из 49
— А ты не говорила, что будет квест по пересеченной местности, — фыркнул он, оглядываясь на камни под ногами.
— Это не квест. Это лечебный массаж стоп по-сельски.
Он улыбнулся и пошел за мной — так спокойно, как будто постоянно ходил в мокасинах по камням. Представить в такой ситуации Валеру я не могла даже задействовав всю свою фантазию. Впрочем, между Валерой и Елисеем просто была пропасть, которую я увидела за пару дней знакомства с последним и за годы общения с первым. Мы шли по пыльной дорожке, окаймленной высоким травостоем, где щебетали кузнечики, и даже шмели жужжали как-то лениво. Слева раскинулся огород Пелагеи — аккуратные грядки, где картошка росла с такой уверенностью, будто знала: ее точно сварят и сдобрят свежим укропом.
Я показала ему дом Федора Петровича — тот, что с расписными ставнями, на которых были нарисованы храмы, ласточки и кенгуру.
— Это он сам рисовал, — объяснила я. — Увлекся австралийской темой после одной передачи по телевизору.
— Ставни-кенгуру — смелое решение, — заметил Елисей. — Ты уверена, что это не арт-резиденция?
Я улыбнулась, потому что в Лузянках куда ни посмотри, везде были какие-то музейные экспонаты.
Дальше был дом Клавдии Ивановны — с верандой, заросшей виноградом. Рядом — скамейка, на которой всегда сидят местные бабушки, обсуждая новости с интонацией ведущих вечернего выпуска. Одна из них кивнула нам, прищурившись.
— Это у тебя ухажер новый? — спросила. — А шо такой.. чистенький?
— Гость, тетя Женя. — Я улыбнулась. — Показать ему нашу красоту хочу.
— Красота у нас — это озера и пирожки, — глубокомысленно ответила она. — Если и то, и другое покажешь, точно женится.
Мы свернули с дороги и пошли по тропинке в лес, где земля становилась прохладнее, воздух — гуще, а свет пробивался сквозь листву такими полосами, что, казалось, мы шагаем по настоящему волшебному коридору. Вокруг и правда творилось какое-то волшебство, в знакомом лесу даже воздух словно искрился золотыми всполохами от солнечных лучей. Так уютно мне не было уже давно. Уютно, спокойно, по-настоящему.. Я сняла сандалии и, подхватив их, пошла босиком. Елисей, идущий рядом, пригладил волосы и сдул с носа комара.
— Как тебе наши места?
— Как в фильме про забытую роскошь. Только роскошь — это деревья, которые не снесли ради парковки.
Мы вышли к самому большому и самому глубокому озеру. Тому самому, где дети купаются в трусах, взрослые ловят рыбу, а по вечерам туман стелется как пушистое покрывало. Я показала ему огромный плоский камень, где в детстве сидела с книгами и делала вид, что я русалка. Сейчас он зарос мхом, но все равно был родным, и я с радостью уселась поверх природного пушистого коврика.
Елисей молча присел рядом. Снял мокасины. Засунул ноги в воду.
— Холодная. Живая.
— Как жизнь здесь.
Он смотрел на воду долго, задумчиво.
— А ты всегда так легко все видишь?
— Нет. Но здесь легко. Лузянки — это как бабушкино одеяло. Может, старое, лоскутное, но теплое и родное.
— Тогда ты сама — как Лузянки. Уютная, честная и с пирогами где-то внутри.
Я засмеялась. Про пироги — это было прямо в тему после такого сытного обеда.
— Держись, еще немного, и ты увидишь деревенскую дискотеку. Там тебе и бабушки, и пироги, и рэп.
Он поднялся, отряхнул брюки и вздохнул.
— Ну что ж. Я прошел путь героя. Теперь — кульминация.
На обратном пути мы свернули к заброшенной мельнице — любимому месту для романтики у всех наших деревенских. Когда-то, до появления магазинов, здесь правда мололи муку и хранили мешками, а потом развозили на телегах. Но это было давно, теперь в большом дверном проеме виднелись заросли подорожника, репейника и паутина, а сама мельница словно перенесла нас в атмосферу прошлого века.
Когда я была девчонкой, мне всегда хотелось здесь поцеловаться, потом это прошло. Странно, что вспомнилось именно сейчас, и я поспешила уйти отсюда и увести Елисея, который в данный момент, после того как сделал несколько атмосферных фото, безуспешно пытался отцепить репей от штанов.
Мы свернули к отшибу, заросшему травой. Там стоял старый дом, где уже давно никто не жил, семья, которой он принадлежал, в полном составе уехала в город лет десять назад. Они бросили дом, потому что не смогли продать, но краска на ставнях еще держалась, будто память сопротивлялась времени. У ворот, скособоченных и заросших лопухами, мирно ржавела «копейка» с оторванным зеркалом и дверью, которая держалась на проволоке.
— У дяди Стаса здесь раньше был вроде как автосервис, — сказала я. — Потом он уехал в Тулу.
— Машина выглядит как экспонат постапокалиптического музея, — усмехнулся Елисей. — Очень стильно.
Мы подошли к старым качелям, которые остались за воротами дома дяди Стаса. Он их сделал для своих дочерей, близняшек Наташи и Кати. Кривые трубы, краска облезла, на цепи почему-то болтался застрявший одуванчик. Но качели все еще держались.
Я села на сухие доски — и качели слегка скрипнули, но не развалились. Елисей прислонился к перекладине и с сомнением посмотрел на цепочки.
— Я бы тебя раскачал, но боюсь, что это сооружение поломается.
Я фыркнула:
— Когда я была маленькая, думала, если раскачаться сильно-сильно, то взлечу прямо в облака. Или хотя бы в соседнюю деревню.
— А сейчас?
— А сейчас — если бы не эти цепи, возможно, я бы и вправду улетела.
Мы молчали. Над нами кружили стрижи, солнце медленно опускалось, окрашивая всё в золото. Где-то вдалеке лаяла собака. Время здесь будто замирало. В городе ты бежишь, планируешь, считаешь минуты. А здесь — просто дышишь.
— Пойдем, я тебе еще кое-что покажу, — сказала я и повела его дальше, по узкой тропке между березами.
Мы вышли к сельскому кладбищу. Оно стояло на пригорке, аккуратно ухоженное, с синими и зелеными оградками, с крестами и простенькими памятниками с выгоревшими фотографиями. Но было в нем нечто светлое. Не мрачное, а тихое.
— Это тоже часть Лузянок, — тихо сказала я. — Здесь похоронена моя прабабушка, соседка тетя Валя, тракторист Миша.. даже наш школьный кот.
Елисей прошелся между рядами, внимательно разглядывая таблички. Остановился у одной с выцветшей надписью и надписью «Ветеран труда, тракторист Михаил Тимофеевич».
— А ведь здесь память живет дольше, чем биография, — произнес он. — Я не знал никого из них, но почему-то чувствую, будто знаю.
Я кивнула.
— Лузянки — это не только дома и речка. Это все, что было. И все, что осталось.