Страница 52 из 82
Его губы впились в мои. Он словно пил меня, как путник, бродящий по пустыне и давно не видевший воды, и сжимал так, будто это был его последний раз. Цзи Сичэнь не заботился об осторожности, он брал жестко и властно, вышибая из легких дыхание, которое тут же жадно ловил своими губами. Он кусал мои губы, плечи, ключицы, словно клеймил.
— Юйлань... моя... только моя...
Я отвечала ему тем же диким безумием. Кусала плечи, оставляя на коже следы зубов, царапала спину и стонала, ощущая приятную ноющую боль и наслаждение, когда он доходил до самого конца. Я использовала его яростную силу, чтобы заглушить собственную боль и доказать себе, что жива.
Но в какой-то момент перед глазами все смазалось. Образы в голове столкнулись и пошли трещинами. Появилась холодная терраса, блеск стали и Гуань Юньси, пронзающий мою грудь.
«Ты лишь ступенька».
Слезы хлынули из глаз и покатились по щекам. Я заплакала, не переставая двигаться навстречу Цзи Сичэню, содрогаясь от рыданий и наконец-то выплескивая наружу всю ту черную гниль, что отравляла меня. Цзи Сичэнь тут же почувствовал изменения во мне, замер на кшану, ощутив влагу на моем лице и приподнялся на вытянутых руках, заглядывая в глаза.
— Ты плачешь? — хрипло спросил он, и в голосе мелькнула тревога.
— Не смей останавливаться! — закричала я, отчаянно ударив его кулаком в грудь. — Слышишь? Не останавливайся!
И он понял все, ведь увидел в моем взгляде мольбу об очищении через пламя, которое он давал. Цзи Сичэнь продолжил, только еще жестче и быстрее. Он вбивал меня в смятые простыни, вышибая из тела слезы, страх и отравленную память.
— Смотри на меня! — приказал он властно. — Только на меня, Юйлань! Здесь нет его! Здесь только я!
Я широко распахнула глаза, глядя в его черные омуты, и видела там свое растрепанное, заплаканное, обезумевшее от чувств отражение. Наслаждение обрушилось внезапно, как горная лавина. По телу прошлись острые судороги, я закричала, выгибаясь и вслепую сжимая его плечи, пока мир рассыпался на тысячи искр. Цзи Сичэнь глухо зарычал и излился в меня следом. Его тело тяжело рухнуло сверху, он спрятал разгоряченное лицо в изгибе моей шеи.
Мы долго лежали без движения, только наше сиплое, загнанное дыхание нарушало тишину покоев. Тело горело, левая рука глухо ныла, напоминая о тюрьме, но эта боль казалась сейчас чем-то бесконечно далеким. Я все еще плакала, слезы текли по вискам, впитываясь в шелк подушки.
Цзи Сичэнь приподнял голову. Огонь безумия в его глазах медленно угасал, уступая место ясному сознанию. Он увидел мои слезы и осторожно, почти невесомо коснулся губами мокрой щеки, слизывая соленую каплю.
— Тише, — прошептал он хрипло. — Все закончилось.
Он принялся покрывать мое лицо легкими поцелуями и бережно собирал мои слезы, словно это была величайшая драгоценность.
— Не плачь, моя магнолия, — шептал он, зарываясь пальцами в мои спутанные волосы. — Я здесь, живой. И ты живая. Мы справились.
Эта нежность после бури, в которой мы только что сгорели, ранила сильнее любого клинка. Я уткнулась лицом в изгиб его плеча и зарыдала в голос, оплакивая прошлое, сожженную брачную грамоту, сломанные пальцы и то, что стала любовницей чудовища, лишь бы забыть предательство другого.
Цзи Сичэнь не пытался успокоить меня пустыми словами, только крепко обнял, бережно устроив мою больную руку у себя на груди, и гладил по спине, пока рыдания не перешли в тихие всхлипы. Потом он молча натянул на нас одеяло.
— Спи, — сказал он, в его голосе слышалась усталость. — Завтра будет новый день.
Но я знала, что завтра все изменится навсегда. Мы перешли черту, ведь смешали кровь, боль и семя. Назад дороги не было.
* * *
Я проснулась от холода. Место рядом со мной было пустым, а простыни были смяты, все еще храня следы нашей ночной борьбы, но тепло давно ушло. Села, придерживая больную руку. Голова болела, тело ломило так, словно меня побили палками.
Цзи Сичэнь стоял у окна и был уже одет в строгие черные одежды, волосы были собраны в тугой пучок. Он стоял спиной ко мне, глядя во двор, спина была прямой и жесткой, как стена.
— Проснулась? — спросил он сухим голосом, не оборачиваясь. В нем не было ни следа той хрипотцы и нежности, что была ночью.
— Да, — ответила я, натягивая одеяло до подбородка. Мне вдруг стало стыдно за свою наготу, крики и слезы. Он наконец повернулся, показывая непроницаемое лицо главы Тайной Канцелярии.
— На столе отвар для руки. Выпей. Лю принесет тебе завтрак и чистую одежду.
Он говорил со мной как с подчиненной. Как с Нин Шуаном, а не как с женщиной, с которой провел ночь. И это меня очень сильно напрягло.
— Цзи Сичэнь... — начала я.
— Не надо, — он поднял руку, останавливая меня. — Давай не будем устраивать утреннее выяснение отношений. То, что произошло ночью... это был срыв. Глупость.
«Глупость». Это слово ударило меня под дых. Он просто взял и растоптал все, что между нами произошло.
— Глупость? — переспросила я тихо.
— Мы оба были встревожены, — он отвел взгляд. — Алкоголь, переживания, боль. Мы использовали друг друга, чтобы сбросить напряжение. Не нужно придумывать этому другие названия и искать «чувства». — Он подошел к столу и взял какие-то бумаги. — У нас много работы. Гуань Юньси не будет ждать, пока мы разберемся в своих постельных делах. Ты должна восстановиться, твой разум мне нужен ясным.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, который целовал мои слезы? Где тот, кто шептал «ты моя»?
Он испугался. Я поняла это внезапно. Темный принц, который не боялся Императора, испугался того, что почувствовал ночью, того, насколько близко подпустил меня, и теперь строил стены, чтобы защититься. Обида кольнула сердце, но я задавила её. Я сама говорила, что любви нет и хотела «выжечь» прошлое. И получила соответственно то, что просила.
— Ты прав, — сказала я холодно, поднимая подбородок. — Это был просто приятная ночь. Не более.
Цзи Сичэнь вздрогнул. Мои слова, подтверждающие его слова, почему-то ему не понравились, и его челюсть напряглась.
— Вот и отлично, — процедил он. — Мы понимаем друг друга, и это главное.
Он направился к дверям, желая побыстрее уйти, но я его окликнула.
— Цзи Сичэнь. — Он остановился, касаясь ручек. — Спасибо за... лечение, — я вложила в эти слова столько яда, сколько могла. — Это было потрясающе.
Он обернулся, показывая потемневшие от гнева глаза.
— Не играй со мной, Юйлань.
— Я не играю, а учусь правилам. Ты ведь сам их устанавливаешь.