Страница 69 из 72
Все, кто пришел на русские земли. Именно так трубила пропаганда! Крым — наш. Турки, которые наших братьев угнетают веками, кто захватил православную Софию… Они пришли убивать. С этими мыслями многим, умеющим думать, было куда как легче воевать.
А в это время, словно в ответ на брошенный вызов, уже по специально подготовленным саперами бревенчатым мостикам через ров спешно, на лязгающих осях, передвигались русские орудия. Мощные единороги, которые способны были также виртуозно работать своими, куда более совершенными воздушными бомбами — шрапнелью, вдруг ставшей главным, самым страшным боеприпасом нынешней войны.
Но первыми свое слово сказали не пушкари. Русские стрелки-охотники, некоторые из которых до этого момента даже ещё и не показывались, неподвижно находясь на тщательно замаскированных передовых позициях в серой пыли, поняли, что пробил их час. Их шанс.
И если прямо сейчас они не сделают чего-то критически полезного, то за такую пассивность могут бесславно быть отправлены обратно в Москву на жесткую переподготовку — за то, что прежде всего роняли моральный дух своего элитного подразделения.
Так что русские меткие бойцы, плавно переводя дыхание, уже хладнокровно выцеливали в свою передовую, чистейшего стекла оптику вражеских канониров. Турки у орудий действовали абсолютно бесстрашно, лихорадочно орудуя банниками, словно бы обреченные, заранее смирившиеся с тем, что им осталось жить считанные минуты.
Они ошибались. Никаких минут у них больше не было. Максимум, что им оставалось — время, чтобы успеть прочитать одну короткую молитву, не дольше минуты. Ибо пальцы стрелков уже стали плавно, выбирая свободный ход, выжимать тугие спусковые крючки нарезных штуцеров.
Сухие, хлесткие щелчки потонули в общем гуле боя. Умная свинцовая пуля — конусная, с полой юбкой в основании, которая при выстреле от давления пороховых газов расширялась, намертво врезаясь в нарезы ствола, — с пронзительным свистом уходила во врага, обеспечивая фантастическую для этой эпохи дальность и кучность.
Всего полторы минуты методичной, конвейерной стрельбы — и на батареях уже сказывалась критическая, фатальная недостача среди турецких артиллеристов. Падали заряжающие, валились с пробитыми головами наводчики — из тех, кто сейчас ещё пытался хоть что-то противопоставить перед неотвратимым наступлением той русской стальной лавины, которая сейчас, с секунды на секунду, должна была обрушиться на турок и подмять их под себя, безжалостно и окончательно уничтожая
— Ваше высокопревосходительство, фельдмаршал Ласси просит ненадолго отсрочить генеральный приступ! Через взятых только что пленных было доподлинно выявлено, что впереди, на трёх ключевых участках прорыва, Южную армию ожидает тщательно замаскированная артиллерийская засада, прозванная турками «огневым мешком»!
— Учиться тебе на Полигоне! Это так государь наш называл…
— Прошу простить, господин командующий. Что прикажете ответить?
Докладывал это всё тот же проштрафившийся мгновением ранее адъютант. Молодой офицер, чье лицо посерело от напряжения и въевшейся пороховой гари, всеми силами старался реабилитироваться за свою недавнюю заминку. Он неестественно жестко вытянулся во фронт, словно проглотил аршин, не обращая внимания на свистящие высоко в небе шальные пули.
Офицер говорил предельно чётко, с выверенной, почти механической расстановкой, форсируя голос так, чтобы перекрыть нарастающий гул канонады и стоны раненых. Он кричал громко, вбивая фразы в воздух, чтобы каждое произнесенное слово в абсолютной точности доходило до ушей командующего. Именно так, как и любит Матюшкин — рублено, по-военному, без капли паники.
Матюшкин ответил не сразу. Время для него словно сгустилось, превратившись в вязкую смолу. Ему жизненно необходимо было вырваться из водоворота кипящей вокруг битвы. Несколько раз, строго по старой, проверенной царской методике, он глубоко, с хрипом, втянул носом едкий воздух поля боя и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он на секунду закрыл глаза, наглухо отсекая визуальный хаос рвущихся снарядов и мечущихся людских масс.
Ему требовалось ещё раз прокрутить всё происходящее в голове. Быстро, молниеносно, совершенно не вникая в мелкие тактические подробности диспозиции, ибо на эту роскошь попросту не было времени, но попытавшись предельно чутко прислушаться к своему внутреннему, годами выкованному в крови голосу: всё ли сейчас происходит правильно? Не ведет ли он свои полки в расставленный османами капкан?
Взвинченное эмоциональное состояние главнокомандующего всеми южными русскими войсками, подогретое видом паникующего, бегущего врага, яростно кричало о том, что нужно срочно, немедленно, всеми наличными силами, без оглядки идти на сокрушительный приступ, сминая турок в кровавую кашу на плечах их же отступающих частей.
Но холодный, безжалостный разум бил в набат и подсказывал: враг дьявольски коварен. Турки уже неоднократно, с пугающей регулярностью, ловили в эти проклятые перекрестные «огневые мешки» атакующие потоки русских войск, стоило тем только поддаться азарту, начать генеральное сражение и слепо выдвинуться вперёд, оторвавшись от прикрытия. И именно эти хитроумные засады, где наступающих брали в клещи и в упор расстреливали свинцовой картечью с трех сторон, были главной причиной самых страшных, самых масштабных потерь, которые когда-либо были в русской армии на этом театре боевых действий.
— Пусть поспешит выяснить все обстоятельства и немедленно упразднит эти опасности! Выжжет их каленым железом! Но при этом наша артиллерия ни на секунду не должна смолкать! — словно опуская тяжелый палаческий топор, выдал наконец свой приказ Матюшкин, открывая глаза, в которых теперь плескался лишь холодный расчет. — Что там на севере? Не вижу, все в дыму.
— Отсюда, ваше высокопревосходительство не менее двадцати верст до тех мест. Не увидите и с высоты, — сказал адъютант Матюшкина.
— Так чего ждешь? Ищи сведения! — кричал командующий.
Да так, что сидящий на почетном стуле фельдфебель Гаврилов уже чуть было сам не подорвался и не побежал узнавать. Но вовремя взял себя в руки, и продолжил наблюдать над тем, как творятся победы.