Страница 66 из 72
— Ваше высокопревосходительство, — напомнил о себе капитан.
Фельдмаршал оторвался от трубы и вперил тяжелый взгляд в просившего офицера. Это был капитан Григорий Иванович Орлов — человек хмурывый, битый, прошедший сквозь огонь еще Петровских войн.
— Испытать тачанки? Хм… Дозволяю, — несколько сомневающемся тоном процедил Матюшкин. — Но слушай меня крепко, капитан. Если твои маневры хоть на волос затруднят отход пехоты за оборонительный вал — я обвиню тебя в несостоятельности. Разжалую в рядовые и поставлю вон… под начало фельдфебеля Гаврилова! — он кивнул на сидящего на столе сержанта.
Но угроза отскочила от Орлова, как пуля от кирасы, когда бьет по касательной. Суровый ветеран расплылся в совершенно мальчишеской, хищной улыбке. Откозыряв, он в мгновение ока взлетел в седло и, пришпорив коня, помчался к своим позициям.
Он спешил к своему секретному резерву. Всего семь легких рессорных повозок. Но на каждой из них, на специальных вертлюгах, были смонтированы скорострельные карронады. Это оружие прибыло в Донскую армию со свежим пополнением буквально две недели назад. К своему внутреннему раздражению, старый степной лис Матюшкин так до конца и не понял, как именно применять в классическом полевом бою эту диковинку.
Конечно, в ту эпоху еще никто не додумался назвать эти ощетинившиеся стволами повозки прообразом танков. Да и слово «тачанка» было странным. Но разве поспоришь с государем? Если есть лишние зубы, то можно рискнуть. Но ведь головы лишней точно нет.
И вот семерка тачанок Орлова, взметая пыль, уже летела наперерез отступающим каре, чтобы сказать свое веское слово и с ходу вкатиться прямо в пасть атакующей турецкой коннице.
Копыта коня капитана Орлова рвали сухую землю. Он летел к неглубокой лощине, где, скрытые от глаз неприятеля до поры до времени, стояли его экипажи. Семь легких, специально усиленных рессорных повозок, запряженных лучшими, самыми резвыми конями. На каждой, на крепких поворотных вертлюгах, хищно чернели короткие, толстые стволы новейших карронад, заряженных двойной порцией крупной картечи.
Расчеты тачанок — отчаянные, прокопченные порохом артиллеристы — уже ждали приказа, сжимая в руках тлеющие фитили.
— Пошли, родимые! С Богом! Быстрым маршем! — не своим, сорванным от возбуждения голосом заорал Орлов, взмахивая обнаженной шпагой.
Возницы свистнули, ударили кнутами, и семерка повозок сорвалась с места. Они вылетели на поле боя из-за левого фланга отступающих пехотных каре, поднимая за собой густой, непроницаемый шлейф пыли. Ослепленные яростью сипахи, решив, что это спасается бегством русский обоз или штабные экипажи, с диким гиканьем повернули коней, предвкушая легкую добычу. А еще… не имея возможности укусить одного зверя, турки решили укусить хоть кого. Пусть даже эти повозки.
Это была роковая, фатальная ошибка. Орлов, скачущий впереди, резко осадил коня и взмахнул клинком крест-накрест. Возницы тачанок, повинуясь приказу, совершили немыслимый для того времени маневр. На полном скаку они осадили упряжки и круто, едва не опрокидываясь на двух колесах, развернули повозки на сто восемьдесят градусов. Задние борта откинулись.
Перед опешившей турецкой конницей, не успевшей даже натянуть поводья на дистанции прямого пистолетного выстрела, предстали семь черных, готовых изрыгнуть смерть жерл.
— Огонь! — рявкнул Орлов.
Семь карронад ударили одновременно. Грохот слился в один чудовищный рев. Из коротких стволов вырвались снопы пламени, и сплошная стена свинцовой картечи, усиленная рубленым гвоздьем и железными обрезками, врезалась в плотную массу атакующей конницы.
Эффект был поистине ужасающим, кинематографичным в своей жестокости. Передние ряды сипахов просто перестали существовать. Людей и лошадей рвало на куски, отбрасывало назад, сминая тех, кто скакал следом. Кровь брызнула веером, окропляя сухую траву. Лошади, бьющиеся в агонии с распоротыми животами, давили своих же всадников. Гордость османской армии превратилась в кровавое месиво всего за одно мгновение.
Пока турки пребывали в шоке от этого невиданного оружия, тренированные расчеты Орлова, не теряя ни секунды, уже загоняли в стволы новые заряды. Тачанки были готовы ко второму, столь же смертоносному залпу. А в штабе, забыв про субординацию и боль, фельдфебель Гаврилов восхищенно ударил кулаком по столу, видя, как эта гениальная тактика ломает хребет врагу.
— Сдержаннее, Гаврилов, — усмехнулся на это Матюшкин.
Но фельдмаршал не отрывался, смотрел, как кровавый туман, взбитый первым залпом орловских тачанок, еще висел над перепаханной степью, когда тишину, наступившую после оглушительного грохота, разорвал истошный, многоголосый вопль. То кричала не только искалеченная турецкая конница. То выла от ужаса турецкая пехота.
Сквозь просветы в пороховом дыму османские аскеры, только-только начавшие выстраиваться для атаки, увидели немыслимое. Их непобедимые сипахи, гордость султана, были стерты в кровавую пыль кучкой плюющихся огнем телег. Страх — липкий, первобытный, парализующий — пополз по турецким рядам, ломая строй, заставляя задние шеренги инстинктивно пятиться.
На командном пункте Матюшкин резко, хищно сложил подзорную трубу. Медное коленце лязгнуло, как затвор гигантского механизма. Фельдмаршал поймал тот самый, мимолетный, эфемерный миг, когда дух врага надломлен, когда чаша весов замирает перед тем, как рухнуть вниз.
Но к сипахам пребывало подкрепление. Все конные турок пришли в движение. Но главная конная схватка готовилась разразиться на севере от турецкого лагеря. Стороны начали выдвижение друг к другу.