Страница 28 из 72
Это была тяжелая, темная физиологическая потребность ломать и карать. Но на противоположном фланге моей расколотой души, там, где теплились милосердие, радость и любовь, зрел совсем иной источник силы. Оттуда лился чистый поток привязанности, уважения и той простой человеческой теплоты, что не дает окончательно превратиться в кровавого тирана. Эта светлая сторона моей сущности пока не могла полностью уничтожить тьму, но она яростно переходила в контратаку, почти всегда успешно выстраивая оборону против безумия абсолютной власти.
В дрожащих руках я держал плотные листы бумаги. Часом ранее, загоняя лошадей в мыло, в лагерь ворвался очередной фельдъегерь. Он привез увесистую сумку с докладами Сената и сводками из стылого Петербурга — бумагами невероятной государственной важности. Но всё это сейчас сиротливо лежало на краю стола. Главным сокровищем были личные письма.
Я провел загрубевшим пальцем по сломанной сургучной печати и вполголоса, вчитываясь в неровные строки, произнес:
«Батюшка мой, свет очей моих… Сердечко моё изнывает от беспокойства о том, как ты там, среди войны и лишений. Мы, строго по твоему домашнему закону, собираемся за обедом всей семьей и только о том и говорим, как тебя нам не хватает. И матушка наша, супружница твоя, Мария Дмитриевна, которую приняли, как ты ее принял в дом, и мы сами так и рвемся в кареты, чтобы броситься к тебе. Дозволь хоть кому-нибудь прибыть в ставку, унять тревогу сердца своего…»
Это писала Наталья Петровна. Моя девочка. Та самая, чья жизнь в моей первоначальной, жестокой реальности оборвалась слишком рано, угаснув в детстве. А здесь, вырванная у смерти моими стараниями, она не переставала меня удивлять. Признаться, одно время мой отравленный интригами разум шептал: таких идеальных детей при дворах не бывает.
Я присматривался к ней, следил, искал фальшь. Ждал, что она играет роль, ловко манипулируя чувствами стареющего императора. Даже к ребенку у меня была толика недоверия. Не верилось, что ребенок столь идеальный. И не нашел ни единой червоточины. Ни капли лжи. Теперь я просто закрывал глаза и наслаждался светом её строк, которые по своей обезоруживающей нежности могли сравниться разве что с посланиями моей супруги.
Письма другой дочери — Елизаветы — были иными. Бурная, неукротимая Лизка прятала свою любовь за резкостью и бравадой. Ей попросту некогда было заниматься эпистолярным кружевом, ведь моя некогда своенравная дочь стремительно и без остатка растворялась в своей новой роли: в семье, в муже, в первенце. Ее благоверный, Борька, сейчас со своими полками месил грязь где-то на подступах к Хаджибею, рискуя сложить голову под турецкими пулями.
Но вот что поразительно: Лизка ни разу ему не изменила. Я знал это наверняка, потому что моя Тайная канцелярия следила за спальнями дочерей так же пристально, как за вражескими послами. Любой адюльтер внутри императорской семьи — это не просто позор, это детонатор мощнейшего политического кризиса.
Оказалось, в той, не случившейся истории, Елизавете просто не досталось нормального мужа. Мужчины ей под стать — такого же шабутного, удачливого, красивого, способного обуздать ее огненный нрав любовью. Там она осталась бездетной. Здесь — уже качала младенца, и я нутром чуял: будут еще. Династия пускала крепкие корни.
Тяжелые размышления прервал тихий скрип двери. Из-за ширмы неслышно вынырнула тень секретаря.
— Ваше Величество, прибыл Артемий Петрович Волынский, — бесстрастно доложил Макаров.
Я медленно свернул письмо Натальи, бережно пряча его в шкатулку.
— Фельдъегеря, что с вестями о моей болезни умчался, вернули? — глухо спросил я, не поднимая глаз.
Макаров виновато склонил голову, но голос его остался тверд:
— Не угнались пока, государь. Уж больно прыткий и двужильный малый попался. Две ночи в седле гнал, ни на одном яме не останавливался дольше чем на смену лошадей. Но мы тотчас пустили следом другого, на самых резвых скакунах. Приказ дан жесткий: лететь быстрее ветра, загнать хоть десяток коней, но первого перехватить и пакет изъять.
Знакомая, удушливая волна Гнева уже начала подниматься со дна души, обжигая внутренности. Рука сама собой сжалась в кулак, готовая обрушиться на подлокотник. Но взгляд снова упал на расправленный лист бумаги. На эти безупречные, каллиграфически выверенные строчки, выведенные рукой моей дочери. Кулак медленно разжался.
Я, наверное, глуповато и совершенно не по-императорски улыбнулся, чувствуя, как отступает темная, кровавая пелена. Вот оно — мое единственное безотказное оружие против того звериного бешенства, что отравляет мне кровь.
Двери распахнулись, и в сумрак моего кабинета, пропитанного гарью и запахами лекарств, шагнул настоящий щеголь.
Что ж, поговорим об устройстве Новороссии. В очередной раз пройдемся по пунктам развития края. Подсчитаем деньги, наметим проекты. Мне уезжать, Волынскому водворять в жизнь многое. Но что-то боли мои не дают спокойствия. Хватит ли терпения на разговор?