Страница 25 из 72
Это стало окончательно ясно после короткого разговора между комендантом Елизаветграда и тремя седыми старейшинами, выступившими в роли парламентеров. Впрочем, очень скоро Алексей и Нинуа отодвинули стариков в сторону и взяли роль переговорщиков на себя, сразу же прочно ассоциировав себя со своим несчастным народом.
— Мне придется уйти от тебя и покинуть это место, если вы не примете этих людей, — понурив голову и явно нехотя, произнесла Нинуа, пока толмач переводил ее слова Овцыну. — Я просто обязана быть с ними… как дочь великого вождя.
И, несмотря на бездонную пропасть между их культурами и цивилизациями, оба в этот момент прекрасно понимали: сейчас Нинуа просто и отчаянно спекулирует теми чувствами, которые, как она уже убедилась, испытывает к ней русский офицер. Она не могла поступить иначе, пытаясь спасти свой народ. А Дмитрий, в свою очередь, теперь отчетливо понимал, чего он хочет на самом деле. И что именно он попросит взамен за спасение тысячи жизней.
— Я требую тебя себе в жены! — резко и решительно бросил Дмитрий Леонтьевич.
Толмач округлил глаза, поперхнулся воздухом и далеко не сразу решился перевести эти слова коменданта.
Опешила и сама Нинуа. Девушка резко сделала шаг назад и растерянно стала искать взглядом своего брата Алексея.
Стоявший рядом с Овцыным мичман Овчинников первым сообразил, к чему идет дело, и схватил лейтенанта за локоть.
— Дмитрий Леонтьевич, окстись! Ты же понимаешь, что принимаешь сейчас тяжелое политическое решение? Разве на это не нужно согласование хотя бы капитана нашего шлюпа? Он старше тебя по чину и представляет здесь Империю!
— Никто не отменял, Афанасий Лаврентьевич, колониальный устав Государя Императора! — не отводя горящего взгляда от Нинуа и ожидая ответа прежде всего от нее, всё так же непреклонно отрезал Овцын. — Подданной Империи автоматически становится та инородка, которая выйдет замуж за государева слугу. Условие по уставу только одно — принятие ею нашей, православной веры.
Мичман Овчинников лишь тяжело покачал головой, но возразить по существу ничего не смог. Все офицеры и нижние чины прекрасно знали: подобные браки на новых рубежах не просто допускались, но и негласно рекомендовались свыше. И неважно, кто вступал в брачные отношения с туземкой — благородный офицер, простой солдат или матрос.
Главным и самым строгим правилом оставалось одно: если уж они повенчаны перед Богом, то и жить должны до конца. И если придет приказ возвращаться с дальних окраин Империи обратно, например, в промозглый Петербург, то жену офицер обязан забрать с собой, введя в светское общество. Второго венчания православная церковь не допускала ни при каких обстоятельствах.
— Давай, толмач, — не сводя тяжелого взгляда с девушки, бросил Овцын. — Спроси ее дословно: согласна ли она на это?
Толмач, запинаясь от волнения и сухости во рту, перевел слова коменданта. Над выжженной солнцем землей перед деревянными стенами повисла звенящая, душная тишина.
— Дмитрий Леонтьевич, опомнитесь, это же означает неминуемую войну с теми, кто гнал их через джунгли! — попытался в последний раз урезонить лейтенанта мичман Овчинников, инстинктивно стискивая эфес кортика.
— А вы еще не поняли, Афанасий Лаврентьевич, что без большой крови нам этот остров под государеву руку не взять? — Овцын резко повернулся к товарищу, и в глазах его сверкнула холодная, пугающая решимость. — И скажите спасибо, что мы воюем за него пока только с местными дикарями, а не с регулярными батальонами англичан или испанцев. Так что берите шлюпку и немедленно отправляйтесь на корабль. Бумаг писать не стану, времени нет, но передайте капитану мою личную, устную просьбу: пусть срочно шлет на берег хотя бы еще два взвода морской пехоты на усиление, с запасом картечи.
Лейтенант снова посмотрел на изможденную, перепуганную толпу, жавшуюся к частоколу Елизаветграда.
— И этих людей я никуда прогонять не стану. На убой я их не брошу, — жестко добавил Овцын. — В конце концов, мы пришли сюда строить Империю. Если мы спасем их сейчас, дадим им защиту, они станут нашими самыми преданными подданными. Нам ведь нужно, чтобы кто-то обрабатывал здесь землю, возводил постройки, вел с нами торговлю. Это наш задел на десятилетия вперед.
Толмач, уловив момент, торопливо перевел суть сказанного на местное наречие.
Нинуа внимательно выслушала его. Затем она медленно, с достоинством выпрямилась во весь свой рост. Девушка бросила долгий, полный боли взгляд на замерших позади нее соплеменников, которые так и не осмелились переступить спасительную черту ворот русского форта. В ее глазах не было ни страха, ни жалкой покорности — только истинная гордость дочери вождя, приносящей себя в жертву ради спасения своего народа.
— Я согласна стать твоей женщиной и твоей женой, — звонко, так, чтобы слышали все от мала до велика, произнесла Нинуа, и толмач тут же, слово в слово, перевел ее ответ. — Ты можешь прямо сейчас увести меня в свою хижину.