Дорога к счастью

— Я вам благодарна за ваше участие ко мне, за заботу о детях. Мне хочется, чтобы у вас всё сложилось хорошо и так, как вы желаете. Я не могу вам сейчас ничего пообещать по поводу работы, поскольку не представляю нашего с мальчиками будущего..

— Я понимаю. Прощайте, — чуть смущённо произнёс лэр.

Всегда грустно с кем-то прощаться. После ухода учителя Злата острее почувствовала неотвратимость грядущих проблем.

— Лэра Больдо, — позвала приехавшая из деревни служанка.

— Лэра Эйш, Ифе, — поправила девушку Злата, поддаваясь порыву памяти Талейты. Обращения путать в этом обществе нельзя, здесь каждое имя имело значение и историю.

— Простите, лэра Эйш, мы задержались с ужином, ведь вы говорили, что уедете, и госпожа Гильда поздно приступила к готовке.

— Ифе, не надо оправдываться. Ужин готов?

— Да, накрывать?

— Накрывайте.

Без генерала дом казался пустым, обеденный стол громоздким, а стул, на котором всегда сидел Имрус, всё время притягивал взгляд. Лэры Талейты часто не было дома, дети ели в детской, а хозяин неизменно занимал это место, и его отсутствие вносило тревожную ноту.

Разговор с мальчиками не складывался, да и много ли скажешь при снующей служанке? Уже позже, выкупав младшего, Злата позвала старшего.

— Иржи, иди к нам с Каджи, я расскажу сказку.

Но прежде, чем погрузить детей в сказочный мир, она попробовала объяснить им, что их завтра ждёт.

— Котятки, мы завтра едем к бабушке с дедушкой, и я боюсь, что нам не будут рады.

— Зачем мы тогда к ним едем? — спросил нахмурившийся Иржи.

— Есть несколько причин. Во-первых, я хочу представить вас им, это будет важно для вашего будущего, во-вторых, у них хранятся наши деньги, которые надо забрать.

— А если мы не понравимся? Вы не всегда нас любили, — нахмурился Иржи.

— Солнышко, давай между собой мы будем общаться по-дружески?

— Хорошо, мама, но лэр Гьяси сделал нам с Каджи замечание в прошлый раз. Он говорит, что так принято в простых семьях, а не у нас, лэров.

— Дружеское общение возможно среди любого сословия, только среди аристократии друзей почти не бывает, — осторожно заметила Злата, ориентируясь на память Талейты. — А то, что вы ранее были обделены любовью матери, то могу только одно пообещать: отныне для меня нет ничего важнее тебя и Каджи. И если бабушка с дедушкой будут настолько глупы, что не признают вас, то мы уедем и оставим их в одиночестве.

— Мама, сказку, — попросил младший, устав ждать.

— Сегодня у нас две сказки. Одна о дудочке и кувшинчике, вторая о цветике-семицветике.

Злата хорошо умела рассказывать. Устроившись на узковатой кровати и прижав к себе Каджи, а для Иржи согнув ногу в колене, чтобы он на неё облокотился, сидя в ногах, она прикрыла глаза и сосредоточилась. Злата вспоминала мультик о девочке, пытающейся собрать все ягоды на полянке под звуки волшебной дудочки, и словно заново просматривая его, тихо начала вести рассказ.

Ей и в голову не приходило склонить голову и посмотреть, куда устремлены взгляды детей, так она была поглощена деталями и сюжетом. А перед мальчиками разворачивалась удивительная картина на тёмном полу. Вырастал лес, по которому весело бежала малышка в коротковатом платьице, ожил большой гриб-боровик..

Когда Злата замолчала, то младший уже уснул, а старший крепко обнял её и немного помолчав, пожаловался:

— Мам, а та, другая, дала выпить драконов лэру поглотителю. Я видел, как он это делал. Ему очень понравилась твоя магия. Он так смотрел..

— Как объевшийся сладостей кот? — горько хмыкнула Злата.

— Нет, он не насытился, он искал, где ещё есть похожая сила. Я его ненавижу и когда вырасту, отомщу за Вишенку и Дружище.

Злата вздохнула. Малышу пять лет, а он ставит себе цель мстить! Надо бы переключить его внимание.

— Это ты назвал драконов?

— Нет, отец. Он назвал Вишенку Вишенкой, а самцу никак не мог дать имя, но сам всегда звал его «Дружище».

— Смешно, — улыбнулась Злата, представляя генерала, беседующим с Дружищем. — Пойдём, я тебе расскажу следующую сказку и уложу спать.

Утром, выйдя из-за стола после завтрака и дав указания Ифе по сбору детских вещей, Злата позвала остальных работников и вручила маленькие подарки каждому.

Конюху со словами благодарности за любовь к животным был преподнесён на память добротный ремень. Молоденькому садовнику за трудолюбие и терпение Злата отдала пару новых рубашек генерала. Истопнику достались две бутылки вина, а Гильде с Ифе передала по отрезу ткани.

На всякий случай Злата оставила в кабинете записку Имрусу, что все вещи подарены ею работникам, а не заимствованы ими самовольно.

Посмотрев, сколько набралось её и детских вещей, девушка добавила к ним зеркало из своей спальни и велела всё привезти вечером в городской дом родителей. Сама же, взяв с собой только корзинку с небольшим перекусом, посадила мальчишек в многоножку и не оглядываясь, отправилась в город.

Поначалу было сложно контролировать экипаж и присматривать за детьми, но Иржи быстро понял мамины затруднения и взял на себя обязанность няньки Каджи. Наверное, можно было ехать значительно быстрее, но Злата боялась. Даже скорость бегущего человека ей казалась значительной, а о том, чтобы разогнаться до скорости лошади, не было речи. Только ближе к городу, устав тащиться, она осмелилась ускориться, но как только на дороге появились другие экипажи и простые повозки, так совсем замедлила ход. Ей приходилось следить за своими детьми, за другим транспортом, за пешеходами и ещё двигаться туда, где ни разу не была.

Однако память Талейты не подвела, и к полудню Злата с детьми стояла у порога большого вычурного особняка рода Эйш. От волнения перехватило дыхание, и с тревогой поглядывая на притихших малышей, она дёрнула колокольчик. Вся складывающаяся ситуация ужасно нервировала её. Она не может вести себя естественно, но и вести себя так, как диктуют правила этого мира, ей кажется весьма странным.

И всё же, дождавшись открытия дверей и пройдя в широкий холл, она осталась ждать родителей.

«У порога!» — подумала Злата, стыдясь устремлённых на неё взглядов прислуги.

Она не дочка, вернувшаяся домой с прогулки, а лэра, приехавшая в гости и уповающая на милость родных.

— Талейта? Ну, наконец-то, — раздался раздражённый голос отца, спускавшегося по лестнице.