Страница 8 из 77
Глава 6. Пропасть
Под бронзовым куполом сгустилась тьма. Висела над залом плотным облаком, готовым сорваться в любой момент.
Анна стояла в самом центре сцены. В пуантах и в тонкой белой сорочке. В зале сидели всего несколько человек. Они не двигались, даже не дышали. Застывшие белые лица в рытвинах, похожие на выщербленный гипс.
Где-то сбоку дрогнул свет. Анна повернулась — вокруг тянулась пустота. Раздался глухой звук натянутых до предела струн.
— Катя… — раздался шепот откуда-то сверху, и снизу, и отовсюду сразу и ниоткуда вообще.
Она не знала, кто произнес это имя. Но знала, что имя — ее.
— Не бойся. — бархатный мужской голос. — Я рядом.
Свет дрогнул снова, ярче. Проступили очертания декораций — бархатный занавес, картонная дворцовая комната за спиной. Справа — силуэт рояля с бокалом красного вина на крышке.
Луч света упал на рояль. Вино блеснуло темным аметистом. Дым поднялся внезапно, будто кто-то вытолкнул его. Запах гари стал едким, обжигал ноздри, осушил горло. Анну схватил приступ громкого болезненного кашля. Она подбежала к роялю, схватила бокал и осушила парой больших глотков. Язык связало терпкой горечью. Черноплодная рябина. Она уже ощущала этот вкус недавно. Где это было — во сне или в реальности? Где она сейчас?
Оранжевое пятнышко огня вспыхнуло на занавесе и взметнулось вверх. Анна побежала к краю сцены — но спуститься было невозможно. Ни лестниц, ни проходов. Только пустой провал в темный партер. Сцена висела над ним, как остров.
Вдруг запястье пронзила чудовищная боль — прежде во снах она не ощущала ее так остро. На коже проступил ожог, тот самый, от турки. Теперь он горел, как уголь под кожей.
— Это не сон! — закричала она. — Помогите! Кто-нибудь!
Она кричала, но звук утопал в реве разгорающегося огня. Хищное голодное пламя охватывало сцену, стены, потолок. Алебастровые лица в зале плавились, издавая нечеловеческие стоны. Анна сделала рывок к кулисам, но не смогла двинуться с места — ноги будто приросли к полу. Она упала на колени, воздух сжался вокруг нее, задушил, забрал голос и дыхание.
И тогда — из огня вышла мужская фигура. Силуэт был высокий, но безличный, как плотная тень. Он подошел и поднял ее. Легко, будто она была не тяжелее уголька в печи. Дым вокруг него колыхался, но не касался. Пламя отступало, словно боялось его шагов.
Он вынес ее к самому краю сцены, туда, где бушевало огненное море. И вдруг — его руки стали исчезать. Таять. С каждой секундой они становились прозрачнее.
— Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста…
Но силуэт лишь склонял голову — не жестоко, не ласково — со смиренным принятием неизбежного.
Его фигура дрогнула, расплылась и вмиг рассыпалась в серый пепел. Анна полетела вниз, будто ее вытолкнули из самолета на бесконечной высоте.
Она летела навстречу пламени то ли несколько секунд, то ли целую вечность. И приземлилась на свою холодную постель. Анна не помнила, как оказалась в своей спальне. Комната была темной, только тусклый свет фонаря падал на стену. Запястье пульсировало. Ожог был на месте. Но теперь он бился под кожей, как маленькое сердце. Анна сидела в тишине и слышала — или ей казалось — тонкий треск, будто тлели угли. Он исчез так же внезапно, как возник.
До рассвета Анна сидела на кухне с чашкой чая, который не пила, только подливала кипяток, когда тот остывал. Она оказалась в тупике. С письмами Екатерины что-то не так, и отрицать это было уже невозможно. Но что с этим делать – она понять не могла. Рассказать Брагину или Полозову, попросить совета или помощи — первое, что приходило ей в голову. Но что сказать? «Слишком реалистичные сны» — звучит, как повод обратиться к психиатру, а не основание для привлечения ученых-историков.
Оставался один разумный шаг — отказаться от проекта. Анна уже открыла шкаф и достала рубашку с брюками, накрасила ресницы, нанесла поплотнее тональный крем и румяна, чтобы скрыть серый от недосыпа цвет лица, и даже обмоталась шарфом и пошла в сторону института — и все это время репетировала речь перед Брагиным. Достаточно убедительную, чтобы он ее отпустил, и в меру лживую, чтобы он не счел ее сумасшедшей. А главное, безэмоциональную — чтобы он не списал отказ на «женскую чувствительность».
Но на полпути она остановилась. Мысль вспыхнула, как спичка. Безумная, почти невозможная. Все эти дни она зудела где-то в затылке, но Анна не позволяла ей проявиться. Но если невозможное уже пришло в твою жизнь без приглашения и, не снимая пальто и ботинок, забралось в твою постель — разумно ли убеждать себя, что этого не может быть?
У нее была зацепка. Деталь, которая оставила отпечаток не только в памяти, но и в теле. Оставалось прийти в архив и найти нужное письмо, нужные слова. Она была почти уверена, что в этой треклятой коробке будет ответ. А если нет — значит, она просто сошла с ума. Откажется от проекта, возьмет отпуск, выспится, сходит к специалисту, в конце концов.
Коридор архива встретил ее сухим теплом и легкой пылью. Сегодня лампы не мигали — свет был ровным, усталым, как после долгой болезни.
Анна прошла в комнату для работы и сразу открыла ящик с письмами. Бумага слегка потеплела под пальцами — она встревоженно отдернула руку, но через секунду заставила себя взяться снова и разложила письма веером. Смотрела на них сверху, будто надеялась, что нужное само проявится.
Потом начала перебирать одно за другим. Четвертое письмо — не то. Пятое — нет. Шестое — строчка, в которой рука дрогнула.
Седьмое. Она остановилась.
Почерк был чуть резче. Чернила — плотнее. Внизу страницы — фраза:
«…и вино подали темное, густое, черноплодное. Он смеялся, говорил, что оно оставляет следы на губах…»
Воздух вышел из нее рывком.
— Нашли что-то интересное? — раздался низкий голос за спиной.
Анна дернулась. Полозов стоял у двери, облокотившись на косяк. Будто появился из воздуха, как и всегда. На нем был все тот же темный свитер, взгляд почти спокойный, но в этом спокойствии скрывалось что-то, что она не могла назвать.
— Я… — она сглотнула. — Я нашла странное совпадение.
Он подошёл ближе. Не быстро, не медленно — как человек, который привык, что пространство подстраивается под его шаг.
— Совпадений не бывает, — сказал он мягко.
Анна чуть отодвинула письмо, будто боялась, что он увидит её мысли. Или — наоборот — надеялась, что увидит.
— Мне кажется… Это звучит нелепо.