Страница 6 из 72
— Да, я подписывал такой приказ, но подчеркивал, что со всеми, кто взят в плен во время боя, следует обращаться именно, как с военнопленными.
— Расскажите подробнее.
— Я приказал, что как с военнопленными следует обращаться со всеми бандитами, которых ловят в гражданской или вражеской форме или с теми, которые сдаются. Это также относится ко всем людям, встреченным в непосредственной зоне боевых действий, они должны считаться пособниками партизанских отрядов, даже если их нельзя уличить в участии в боевых действиях. Бандитов в немецкой форме или в форме союзников вермахта после тщательного допроса следует расстреливать, если их взяли в плен в бою. С перебежчиками, все равно, в какой они форме, следует обращаться хорошо.
— Бандитами вы называете партизан?
— Совершенно верно. Люди, которые с оружием в руках выступали против регулярной немецкой армии.
— А вы не учли, что эти люди патриоты своей Родины, защищавшие свою землю?
— Я не мог этого учитывать, потому что фюрер приказал навести порядок, — ответил Йодль, и его голос дрогнул.
— Вы присутствовали на совещании, где обсуждались планы уничтожения советских военнопленных. Подтверждаете?
— Да, я присутствовал на этом совещании.
— И вы не возражали против этих планов?
— Я не мог возражать, — сказал бывший генерал-полковник. — Это был приказ фюрера.
— Вы знали, что в оккупированных районах проводились массовые расстрелы мирного населения? Вы знали, что создавались концлагеря, в которых гибли тысячи людей?
— Я слышал о них, но не имел к ним прямого отношения. Моей задачей было планирование военных операций.
— Вы лжете, — сказал следователь. — Вот документ, подписанный вами, о казни заложников в Белоруссии. Ваша подпись, датированная 4 августа 1941 года. Вы помните этот приказ?
Йодль опустил голову.
— Да, я помню этот приказ. Это была мера по борьбе с партизанами.
— Это было массовое убийство мирных жителей, — сказал Семенов. — И вы это знали.
Йодль сделал вид, что не понимает сказанного, но полковника госбезопасности молчанкой было не пронять, он продолжал допрос, задавая вопросы о роли Йодля в планировании военных операций, о преступлениях нацисткой власти и о его личном участии в них.
— Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели миллионов людей? — спросил Семенов в конце допроса.
— Я выполнял свой долг, — сказал бывший начальник ОКВ уже совершенно упавшим голосом. — Я не могу изменить прошлое.
— Никто не может изменить прошлое, — сказал следователь, — но каждый может ответить за свои поступки.
Он закрыл папку. Йодля увели. Своей очереди ожидал уже следующий подследственный — бывший рейхспрезидент так и не состоявшейся республики нацистских выползков, теперь отвечающих на вопросы следователей на Лубянке.
Тироль, Австрия. 15 января 1942 года.
Ночь прошла в напряженной работе. Солдаты и саперы выносили ящики из шахты, грузили их в грузовики. К утру все двести пятьдесят вместилищ были на поверхности — аккуратные, пронумерованные, с описью содержимого.
— Груз полностью готов к отправке, — доложил Грибник, приехав ко мне в деревню, где охрана устроила мне ночлег. — Ящики опечатаны, составлены описи в трех экземплярах. Один остается здесь, два — поедут с грузом.
— Конвой прибыл? — спросил я, затягиваясь.
— Рота внутренних войск НКВД. Грузовики сопровождает бронетранспортер. На связь будут выходить каждый час.
— Поедем, посмотрим.
Прибыв к подготовленной к отправке колонне, я подошел к первой машине, заглянул в кузов. Ящики были не только сложены, но и тщательно принайтовлены внутри кузова. На каждом белели бумажки с печатью особого оперативного отдела ОКС РККА.
— Товарищ маршал, — обратился ко мне его начальник, — я распорядился подготовить еще один такой конвой, ложный.
— Правильно, — сказал я. — Неплохо бы еще отправить с ближайшей станции железнодорожный состав, распустив слухи, что именно на нем повезут сокровища Третьего Рейха.
— Будет сделано, товарищ командующий!
— Не хитрите, товарищ Грибник, вы же наверняка подготовили и этот вариант, — сказал я.
— Виноват, Георгий Константинович!
— Ладно. Отправляйте.
Грибник откозырял и махнул рукой начальнику колонны. Через десять минут грузовики тронулись, сопровождаемые бронетранспортерами. Я стоял на обочине, глядя им вслед, пока последняя машина не скрылась за поворотом.
Мы сели в машину. По пути к аэродрому я думал о том, что это золото — не просто ценности. Это доказательства преступлений нацистов, которые можно будет предъявить на суде. И мы должны доставить их в Москву в целости и сохранности.
Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 3. 20 января 1942 года.
Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего гросс-адмирала Карла Дёница. От бравого моряка, которого Гитлер так внезапно возвысил в последние недели войны, осталась только тень.
— Подследственный Дёниц, — обратился к нему следователь. — Вы были главнокомандующим военно-морским флотом Германии, а затем, после смерти Гитлера, рейхспрезидентом. Я хочу задать вам несколько вопросов о вашей роли в ведении войны на море и о ваших действиях после капитуляции.
Подследственный мелко кивал головой, не столько в знак согласия, сколько от нервов.
— Вы отдавали приказ о неограниченной подводной войне, которая привела к гибели тысяч мирных моряков и пассажиров торговых судов? — спросил Семенов.
— Я отдавал приказы, которые были необходимы для ведения войны, — ответил бывший гросс-адмирал. — Это была война, а не полицейская операция. Мы сражались за выживание Германии.
— Вы сражались за выживание режима, который уничтожил миллионы людей, — сказал полковник госбезопасности. — Вы знали о преступлениях нацистов?
— Я знал о том, что происходило в концлагерях, — сказал Дёниц, — но это не входило в мою компетенцию. В мои обязанности входило ведение военных действий на море. Да и то, в начале войны за это отвечал не я, а гросс-адмирал Редер. Только тогда, когда неудачная операция по блокированию Петербурга с моря, послужила причиной его отставки, я по приказу Гитлера, возглавил военно-морские силы Германии.
— Вы подписывали приказы о потоплении торговых судов нейтральных стран? — снова спросил Семенов.