Холодная война

Машина остановилась у гостиницы. Пауль протянул ему визитку. На белом прямоугольнике был напечатан лишь номер телефона. Штольц взял чемодан, вышел. Посмотрел на скромную вывеску. Гостиница явно была не из фешенебельных.

Штольц зарегистрировался, поднялся в номер. Комната была небольшой, но чистой, с видом на внутренний двор. Открыл чемодан, разложил вещи, сел на кровать, глядя на серое небо за окном. Берлин встретил его холодом и сыростью.

В 9.00 он явился в представительство KfA на Унтер-ден-Линден. Секретарша выдала ему пропуск, показала рабочий кабинет. Свежеиспеченный сотрудник сел за стол, открыл папку с документами, делая вид, что вникает в дела.

Когда он вернулся в гостиницу, в номере оказался конверт без обратного адреса. Внутри лежала короткая записка: «Завтра в 19.00 в сквере у зоопарка, третья скамейка справа от фонтана. Пароль: „У вас не найдется пфеннига?“, отзыв: „А я вас хотел спросить“. Пауль».

На завтра вечером Штольц направился к указанному в записке месту. Деньги, которые он получил от Вольфа в Мюнхене перед отъездом, лежали во внутреннем кармане пиджака. Это были две с половиной тысячи рейхсмарок — половину обещанной суммы для Бочкина.

Обер-лейтенант должен был вручить ее майору интендантской службы при личной встрече, хотя, понятно, что никакой вербовки не будет. Встреча в сквере у зоопарка тоже лишь формальность, чтобы подтвердить контакт для соглядатаев Вольфа.

Без пяти минут семь вечера Штольц вошел в сквер. Скамейка у фонтана была пуста. Сел, достал папиросу, закурил. Погода была паршивой, так что ни прогуливающихся парочек, ни мам с колясками в сквере не было. Обер-лейтенант кинул окурок в урну и услышал:

— Простите, у вас пфеннига не найдется?

Берлин, особняк в Грюневальде. 25 февраля 1942 года.

Я сидел за длинным столом, покрытым красным сукном. Рядом — Маландин, который был не только начальником штаба, но и парторгом. позади переводчики. С другой стороны стола — Пик и Гротеволь. Дальше — гости, которые принялись докладывать о состоянии дел.

Морис Торез, генсек Французской компартии, невысокий, плотный, с тяжелым взглядом, говорил мало, но каждое его слово было весомым. Его зам Жак Дюкло, напротив, был говорливым, жестикулировал, но и его слушали с уважением.

Генсек Итальянской компартии Пальмиро Тольятти держался отстраненно, как человек, привыкший к долгим переговорам. Он внимательно вглядывался в лица собравшихся, пытаясь понять, насколько они готовы к совместной работе.

Представитель греческих коммунистов Йоргис Сиантос выглядел уставшим — он только что прибыл из Греции, где сопротивление режиму только набирало силу. Его глаза были красными, но голос звучал уверенно.

Он говорил о том, что Национально-освободительный фронт Греции нуждается в оружии и деньгах, и что без поддержки комитета ЭАМ не выживет. Дескать, Эллада родина демократии и должна быть свободной от любой диктатуры.

Высокий, худой, с глубокими морщинами на лице председатель Бельгийской компартии Жульен Лао, говорил, разумеется о своей стране, упирая на то, как трудно работать в подполье, когда сменившая Гестапо, местная полиция знает каждого коммуниста в лицо.

Нидерландская коммунистическая партия находилась на нелегальном положении и Ян Постма, ее молодой руководитель, говоривший быстро, с сильным акцентом, поведал о том, что левые Нидерландов готовы хоть сейчас к мировой революции.

Когда гости выложили все свои огорчения, призывы и надежду, поднялся «хозяин», президент Германской Демократической Республики, глава ее коммунистической партии товарищ Вильгельм Пик.

— Товарищи, — начал он. — Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать проблемы, безусловно важные и нуждающиеся в немедленном решении, но чтобы обсудить вопрос, который давно назрел. Война закончилась. Однако Европа еще не свободна. И если мы не предложим ей путь вперед, к светлому социалистическому, а затем и к коммунистическому будущему, его предложат другие и в совершенно обратном направлении.

Он помолчал, оглядев собравшихся. На мгновение задержав взгляд и на моем лице. Я остался невозмутим, хотя, разумеется, прекрасно понимал, о чем речь. Наступал главный момент, ради которого все и собрались в этом небольшом особняке.

— Мы, представители Германской Демократической Республики, считаем, что настало время создать единый орган, который координировал бы действия всех антифашистских сил в Европе, — выложил, наконец, выступающий. — Мы предлагаем создать Комитет освобождения Европы.

Торез поднял руку.

— Не чересчур ли смелое название, товарищ Пик? — спросил он. — Нашим идеологическим противникам это не понравится… Может быть, комитет по безопасности и сотрудничеству?

— Ваш вариант, Морис, звучит, как попытка буржуазии обмануть нас, — поморщившись, произнес Тольятти.

— В борьбе за наши идеалы не должно быть никаких компромиссов, — отрезал Лао под общие аплодисменты.

— Итак, название принимается, — резюмировал президент ГДР. — Еще вопросы?

— Что это будет за орган? — поинтересовался Сиантос. — Кто в него войдет?

— Это будет координационный центр, — ответил Пик. — Коллегиальный орган. В него войдут представители всех антифашистских, коммунистических и социалистических партий нашего континента.

Тольятти спросил:

— Кто обеспечит безопасность его деятельности? Кто даст нам возможность работать спокойно?

Пришло мое время взять слово.

— Гарантии безопасности, товарищи, вам обеспечат вооруженные силы СССР и стран Восточной Европы, — сказал я. — Советский Союз готов оказать всестороннею поддержку деятельности «Комитета Освобождения Европы» в качестве главного союзника всех свободолюбивых сил. Мы обеспечим безопасность, связь, координацию и другие нужды.

Я сел. Вильгельм Пик кивнул мне, затем снова обратился к собравшимся:

— Товарищи, мы создадим рабочую группу по организации съезда всех левых политических течений.

— Подождите, товарищ Пик! — прервал его молодой голос. — У меня вопрос к товарищу маршалу!