Страница 4 из 72
Глава 2
— Отдохнуть? — Грибник чуть заметно наклонил голову. — Благодарю, товарищ маршал, но работа пока не позволяет.
— Это не вопрос, — сказал я, закуривая. — Это предложение. Вы выглядите усталым.
— Спасибо за заботу, товарищ командующий. Я в порядке.
Я помолчал, глядя на него. Грибник стоял навытяжку, ждал. Я чувствовал, что разговор не закончен, хотя формально все уже сказано, но я не собирался оставлять неясность, когда речь идет о доверии к одному из самых информированных подчиненных.
— Товарищ Грибник, — сказал я, — а ведь я вас совсем не знаю.
Он удивленно посмотрел на меня, спросил:
— В каком смысле, товарищ маршал?
— Вы служите у меня с зимы сорокового. Я знаю вас как отличного профессионала. Знаю, что на вас можно положиться, но понятия не имею о самых обычных вещах, например, откуда вы родом, есть ли у вас семья, чем вы живете вне службы?
Начальник особого оперативного отдела молчал, но по глазам его я видел, что он не ожидал такого поворота.
— Я спрашиваю не из пустого любопытства, — сказал я. — Просто подумал, что мы служим вместе, доверяем друг другу, а по сути — чужие люди.
— Понимаете, Георгий Константинович, — заговорил он, и голос его стал тише, — у нас, у сотрудников органов, так принято. Не распространяться о себе. Даже перед теми, кому полностью доверяешь. Я привык, что люди видят только мою должность.
— А я не привык, — сказал я. — Я привык знать, с кем иду в бой.
Грибник помолчал. Потом заговорил:
— Родился я под Рязанью. Отец — рабочий, мать — домохозяйка. В школе учился хорошо, потом пошел в органы. Двадцать лет прослужил. Семья — жена, сын. Сын — военный летчик. Воевал, теперь служит в авиаполку, расквартированном в Белграде. Жена сейчас в Москве.
— Не хотите перевести сына служить в Германию? — спросил я.
— Не согласится. В полку у него друзья, вместе немца били, — ответил он. — Да и он у меня терпеть не может всякой протекции.
— Хорошо. Берегите себя, товарищ Грибник, — сказал я. — И семью.
— Спасибо, товарищ маршал.
— Вы свободны.
Он козырнул, развернулся и вышел, имени, отчества да и настоящей фамилии своих так и не назвав. Понятно, что я мог бы сделать запрос в соответствующие инстанции, но зачем лезть в дела контрразведки без особой надобности?
Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 7. 12 января 1942 года.
Допросная комната не отличалась ни комфортом, ни просторностью. Да и обстановочка не располагала к задушевным беседам. Стол, два стула, тусклая лампа под потолком, зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор.
Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Тот хорохорился, стараясь не сутулится и не суетиться, лишь время от времени поправлял очки, выданные вместо монокля.
На столе лежала папка с личным делом «гр. Кейтеля В. 1882 г.р.». Следователь по одной вынимал из нее то выдержки из протоколов предыдущих допросов, копии приказов, подписанных подследственным.
— Подследственный Кейтель, — начал Семенов на хорошем немецком, — я хочу задать вам несколько вопросов о структуре верховного командования вермахта и о вашей роли в планировании операций на Восточном фронте.
— Я готов ответить на все ваши вопросы, господин следователь.
— Гражданин следователь, — поправил тот. — Итак, начнем… Вы подписывали директиву № 21, известную как план «Барбаросса»?
— Да, гражданин следователь, — ответил Кейтель после паузы. — Как начальник штаба верховного командования вооруженных сил я ставил свою подпись под этим документом.
— И вы знали, что эта директива предусматривала нападение на Советский Союз в нарушение пакта о ненападении от 23 августа 1939 года?
— Разумеется.
— Вы также подписывали директиву о применении военной подсудности в районе развертывания операции «Барбаросса» от 13 мая 1941 года и директиву об обращении с политическими комиссарами от 6 июня 1941 года. Подтверждаете ли вы это?
— Да, я подписывал эти документы. Это были приказы фюрера. Исполнять их было моим долгом.
— Вашим долгом? — переспросил следователь. — Вы подписывали приказы о расстреле заложников, о сожжении деревень, об уничтожении военнопленных. Это тоже было вашим долгом?
Кейтель молчал. Сказать ему было нечего. Если бы ему дали возможность посоветоваться с адвокатом, тот бы помог выстроить линию защиты, но русские сказали, что адвокаты будут только на суде, так что приходилось выкручиваться самому.
Семенов открыл другую папку.
— Я хочу зачитать вам один документ, — сказал Семенов, беря другой листок. — Это приказ от 7 августа 1941 года, подписанный вами. Цитирую: «За каждого убитого немца должно быть расстреляно от пятидесяти до ста коммунистов». Ваша подпись?
— Это был приказ фюрера, — сказал подследственный. — Я лишь исполнял его.
— Вы исполняли приказы, которые вели к массовым убийствам мирного населения. Расскажите мне, как вы понимали свою роль в этом.
— Я был солдатом, — ответил Кейтель. — И выполнял свой долг.
— Это я уже слышал, — отмахнулся полковник госбезопасности и добавил по-русски: — Придумали бы чего-нибудь поновее.
— Простите? — не понял подследственный.
— Вы знали о концентрационных лагерях? — скучным голосом осведомился следователь. — О массовых убийствах?
— Я слышал о них, — ответил Кейтель, — но не имел к этому прямого отношения. В мои обязанности входила организация военных операций.
— Вы знали о том, что происходило в лагерях? — повторил Семенов.
— Я не хочу отвечать на этот вопрос, — сказал Кейтель.
— Вы знали, что уничтожались мирные жители? — продолжал настаивать полковник госбезопасности.
— Я не знал.
— Вы лжете, — сказал Семенов. — Существуют документы, подтверждающие, что вы были осведомлены о массовых казнях. — Он взял еще один лист. — Вот протокол совещания от 25 июля 1941 года. Вы присутствовали на нем. Обсуждался вопрос о казни заложников. Ваша подпись присутствует.
Бывший генерал-фельдмаршал опять промолчал. Следователь перешел к делу, задавая конкретные вопросы, связанные как раз с планированием операций и ролью начальника штаба Верховного командования в их проведении.
Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.