Холодная война

— Согласен, — пробормотал напарник, откинувшись на спинку стула. — Однако это и наш шанс. Если Крюгер предлагает тебе войти в состав разведгруппы, мы можем использовать это. Ты соглашаешься и выясняешь, кто заказчик и куда должен отправиться ящик, который, кстати, все еще лежит в камере хранения. Мы даем тебе легенду и прикрытие.

— А если он проверит меня?

— Мы подготовим документы, из которых будет следовать, что уволен из штази за неблагонадежность. Теперь ты работаешь на маленьком заводике охранником. Если он спросит — скажешь, что тебя выгнали за симпатии к старым порядкам. Это звучит правдоподобно.

Штольц кивнул.

— Когда начинаем?

— Сегодня. Звони ему, соглашайся на встречу.

Обер-лейтенант набрал номер, указанный на карточке. Трубку взяли после второго гудка.

— Я слушаю, — раздался в ней голос Крюгера.

— Это Ганс, — сказал Штольц. — Я подумал над твоим предложением. Согласен обсудить подробности.

— Хорошо, — ответил тот, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Встретимся завтра в девятнадцать часов в кафе на Карлсплац. Ты знаешь там заведение, которое называется «У Кристины».

— Знаю.

— Приходи один. И не бери с собой ничего, что может выдать тебя.

Крюгер положил трубку. Обер-лейтенант вышел из будки, осмотрелся. Вокруг никого. Он сел в машину, где его ждал напарник.

— Он клюнул, — сказал Штольц.

— Отлично, — ответил Вебер. — Мы будем рядом.

Кафе было небольшим, с полукруглыми окнами, выходящими на площадь. Внутри пахло кофе и выпечкой. Оперативник сел за столик, заказал чай. Через пять минут вошел Крюгер, одетый на этот раз простовато. Сел напротив, улыбнулся.

— Ты пришел, — сказал он. — Я знал, что ты не откажешься.

— Я не сказал, что согласился, — ответил Штольц. — Я сказал, что готов обсудить.

— Это уже кое-что.

Крюгер наклонился вперед.

— Вот что я тебе скажу, Ганс. Есть люди, которые хотят, чтобы Германия не стала советской колонией. Они готовы платить за информацию. Им нужны люди, которые понимают, что происходит на самом деле. Ты — один из них.

— Что именно они хотят знать?

— Все, что касается взаимодействия немецкой и советской служб безопасности… Ведь ты служишь в штази, неправда ли?..

— Я служил в штази, Отто, это верно, но меня вычистили за старые дела…

— Сочувствую, друг, но, сам понимаешь, эта информация нуждается в проверке.

— Проверяйте, — проворчал обер-лейтенант и сделал вид, что поднимается, чтобы уйти.

— Ну-ну, дружище, без обид, — остановил его Крюгер. — Останься, разговор еще не окончен…

Штольц сделал вид, что раздумывает и нехотя опустился на табурет.

— Так-то лучше, — хмыкнул его бывший сослуживец. — Я тебе верю и без проверки, но чтобы укрепить доверие тех, кто платит, поручу тебе, пожалуй, одно поручение…

— Какое?

— О, самое пустяковое!.. Заберешь ящик из камеры хранения на вокзале…

— Заберу и?..

— Передашь его мне. В условленном месте.

— И что я получу за это?

— Некоторую сумму… Для начала… Две тысячи рейхсмарок.

— Звучит заманчиво.

— Так ты согласен?

Оперативник помолчал, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — На каком вокзале находится эта камера, номер ячейки?

— Тебе все сообщат, — ответил Крюгер. — Не торопи события.

Берлин, здание министерства иностранных дел ГДР. 7 февраля 1942 года.

Официальная часть встречи прошла без эксцессов. Гротеволь приветствовал японских гостей, говорил о необходимости сотрудничества, о возможностях обмена знаниями и прочие общие слова. Японские дипломаты кланялись. Профессор атомной физики улыбался.

Само присутствие Хирото не могло не настораживать. Я знал, что немецкие специалисты, которые участвовали в нацистском атомном проекте, давно вывезены в СССР, что тогда делал этот улыбчивый японский ученый в ГДР? Одна надежда, что Танака прояснит этот вопрос.

Бывший военный летчик старательно переводил беседу своих соотечественников с немецкими коммунистами. На меня он не смотрел. Я на него тоже не обращал внимания. Через час он уже был ООО при штабе ОКС.

— Садитесь, господин Танака, — сказал я, указывая на стул. — Или к вам следует обращаться как-то иначе?

— Нет, господин маршал, — ответил он по-немецки, а Грибник перевел. — Я вернул свое имя.

Теперь я мог его рассмотреть как следует. это был уже не тот мальчишка, которого я помнил по тридцать девятому году. Седина на висках, морщины вокруг глаз, взгляд стал цепким, как у коршуна. Жизнь разведчика-нелегала научила.

— Господин Маршар, — сказал он вдруг по-русски, с характерным японским акцентом, — я рад, что вы сограсирись встретиться со мной.

— Что привело вас в Берлин? — спросил я и уточнил: — Помимо участия в переговорах.

— Я привез послание от генерала Катаямы, — снова перешел он на немецкий, который давался ему заметно лучше русского. — Он просит передать это лично вам.

И протянул мне конверт. Я вскрыл его, вынул листок. Послание было на русском языке:

«Ваше высокопревосходительство, глубоковажаемый господин маршал! К сожалению, мои обязанности на посту премьер-министра японского правительства не позволяют мне увидеться с Вами лично. По крайней мере, не теперь. Однако и молчать, зная, что наши общие враги готовят против Советского Союза чудовищной силой провокацию, я тоже не вправе. Ведь во многом благодаря Вам, моя Родина сошла с гибельного для нее пути милитаризации. Подробности я не могу доверить бумаге, ибо и у нас в стране есть силы, враждебные миру и дружеским связям с Вашей страной. Остальное Вам сообщит лицо, передавшее вам это письмо. Примите мое искреннее уважение. Генерал-майор Катаяма».

Передав послание японского премьер-министра начальнику особого оперативного отдела оккупационных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии в Германии, я в упор посмотрел на своего «крестника» Юсио Танаку.

— О какой провокации идет речь?