Страница 40 из 77
— Послужишь лет десять в этой должности, а там и замену себе достойную подберёшь. Вон у тебя смена подрастает, — улыбнулся он, кивнув на меня.
Степан Анисимович долго молчал. По лицу было видно: не шибко он в атаманы рвался, но спорить с Огородником не стал.
— Добре, Денис Иванович. Как со стариками решите, так и будет.
Распрощавшись, мы поехали домой. По дороге крестный заговорил о завтрашнем дне:
— Я с Олегом на дальние покосы схожу, посмотрю, как наши с сенокосом там управляются. А ты бы свой пай навестил.
— Был я там вчера. Договорился с артельщиками, что сегодня по кухне подсоблю. Лес валить с моей рукой они меня пока не подпускают. Да сами видели, какой день вышел. Завтра отработаю сполна.
— Добре, Андрей.
Утром крестный с Олегом отправился на дальние заливные луга. Сенокос шёл уже вторую седмицу. Там работала артель человек в пятнадцать: отставные казаки, бабы и молодые казачата. Трудились сообща, заготавливали сено на станичный табун.
Я загрузил телегу мясом, крупой, салом, прочей снедью и направился к своему паю.
— Андрюха, здорово ночевал! — на подъезде окликнул меня Георгий Степанович Конев. — Мы тебя вчера поджидали, уж думали, что и забыл про нас.
— Слава Богу, Георгий Степанович. Сами знаете, что вчера творилось.
— Знаем, потому и обиды не держим. Располагайся, а мы покуда работу продолжим.
Как и договаривались, я собирался сварганить на всю артель «Громовскую саломаху». Дядька Ефим ещё вчера сложил из камней хороший очаг. Мы вбили рогатины, подвесили чугунный котёл и натаскали воды. Когда та закипела, я забросил куски солёной изюбрины, следом крупу. Сало отдельно растопил с луком и вылил в котёл под самый конец, чтобы запах не выварился. Вскоре над поляной поплыл такой дух, что ближайшие лесорубы то и дело оборачивались и принюхивались.
Казаки уже потянулись к котлу, когда из-за кустов тальника неизвестно как появилась Овсянникова, мать новоприбывшего хорунжего. На меня, коптившегося у казана, она сперва внимания не обратила и прямиком направилась к артельщикам, остановившимся передохнуть на обед.
Я прислушался и в очередной раз убедился: этой бабе палец в рот не клади.
— Так что, станичники, не зевайте! Мой Глебушка офицер опытный, боевой. Он порядок знает, всё правильно устроить сумеет.
Казаки переглянулись, вытирая пот со лбов.
— Какой ещё порядок, Наталья? — спросил Конев. — Ты о чём это сейчас?
— Так выборы атамана скоро! К правлению сходите, там объявление на дверях уже висит. А на круге за Глеба моего голосуйте. Он-то за нашу станицу горой встанет, справедливость тута наведёт!
Она повернула голову и, увидев меня, скривилась.
— Ба! А вот и кравцовский отпрыск! Что, Степан уже послал тебя казаков потчевать, чтобы они за него голоса отдавали? Салом народ подкупить решили? Ничего у вас не выйдет. Теперь мой Глеб тут порядок наведёт! Где это видано: я, казачья вдова, третий год даже захудалую кобылу от правления получить не могу. Всё себе в карманы тянете!
Из артели выступил дядька Ефим.
— Побойся Бога, Наталья. Правление уже выделяло тебе кобылу. Ты сама же её в первый год и продала. Да и сейчас у тебя справный конь во дворе стоит. Чего ты всякий раз прибедняешься?
Овсянникова задохнулась от возмущения, лицо пошло красными пятнами.
— Того коня я на свои кровные купила! А кобылу не продавала. Больно много ты знаешь, Ефимка! Сгинула она в лесу, волки задрали. И мне по закону от общества другая положена. Я же вдова!
Казаки уже посмеивались. Поняв, что сочувствия здесь не найдёт, тётка Наталья вскинула подбородок и направилась прочь, видать, рассказывать другим станичникам про своего Глеба.
Как потом с улыбкой рассказал Мельников, сам Овсянников тоже долго на сенокосе не задержался. Поутру выехал на дальние покосы со свежей сменой, но, не дождавшись вечера, вернулся в станицу. Косой помахал от силы час, больше для виду. Зато с три короба наговорил о преобразовании станичного хозяйства, после чего сослался на неотложные дела, сел на своего дончака и ускакал.
На следующий день хорунжий развернул такую кипучую деятельность, что не заметить её мог разве только слепой.
Все четыре дня до праздника Овсянников в мундире и начищенных до блеска сапогах обходил двор за двором. Говорил складно, сыпал умными словечками, к месту и без надобности вспоминал Иркутское юнкерское училище, намекал на знакомство с Унтербергером и господами офицерами из Владивостока. Тётка Наталья бегала впереди сына, словно глашатай, и уговаривала казачек, чтобы те, видать, на мужей подействовали. Голосовать-то могли только казаки.
Крестный же в эти дни света белого не видел. На нём, как на товарище атамана, висели дозоры, охрана границы, сенокос и поиски убийц инженеров. Агитировать ему было некогда, да он и не собирался ходить по дворам и бахвалиться.
За два дня до выборов в станичном правлении собрался совет стариков. Народу было немного — пятеро самых уважаемых, убелённых сединами казаков, но именно к ним прислушивались все без исключения. И оказалось, что на совете мнения разделились.
Первым слово взял дед Силантий, давний друг покойного Маркела Овсянникова.
— Казаки! — прошамкал он, тяжело опираясь на посох. — Войско наше Уссурийское только народилось. Нам в атаманы свой офицер нужен, чтобы с начальством в округе и областном правлении на равных говорить мог. Глеб Маркелович плоть от плоти нашей: местный, грамотный, и звание имеет. Кого же ещё в атаманы, как не его?
— Чин он имеет, верно ты подметил, Силантий, — вступил другой старик, дед Архип. — Да только пятнадцать лет его в станице не было! По гарнизонам да штабам он всё больше служил. Служба там непростая, но другая. А Кравцов Степан шесть лет тут с нами пуп надрывал: лес валил, пни корчевал, с хунхузами бился. Он каждый двор и нужды всех хозяйств знает. Свой он, куда уж более, в деле проверенный!
После долгого спора в список внесли обоих: вахмистра Степана Анисимовича Кравцова и хорунжего Глеба Маркеловича Овсянникова.
Одновременно с этим готовились и к празднику. Ильин день для казака был особым. Печи белили, полы скоблили, ставили тесто на пироги и расстегаи. Казаки заканчивали срочные работы, приводили в порядок справу и сбрую. Правление тоже стояло на ушах. Ждали из Козловской окружного заседателя есаула Михаила Валерьяновича Медведева, которому предстояло следить за законностью выборов.