Страница 39 из 2635
Генералу Петру Драгунову было за шестьдесят, его посеребренные волосы и борода контрастировали с широкими плечами и подтянутой фигурой офицера. Только застывшие черты лица, напоминающие сжатый кулак, и сероватый оттенок кожи наводили на мысль о длительной болезни.
Отец Веры угостил Самарина коньяком и сигарой, минут пятнадцать он говорил про все и ни о чем. Наконец замолчал, явно размышляя над тем, выдержал ли он необходимый этикет: к внуку княгини Самариной нельзя было относиться, как к обычному полицейскому или агенту тайной полиции.
– У вас есть много вопросов, – помог ему полковник. – Я только хотел бы сразу сказать, что расследованием смерти вашей дочери занимается тайная полиция. Я только консультант.
Драгунов кивнул, давая знак, что понял, хотя не было заметно, что это произвело на него впечатление.
– Я должен понимать это так, что вы отказываетесь от ответственности? – спросил он хрипловатым шепотом.
– Нет, однако я хотел бы, чтобы вы поняли, что все криминальные нити остаются в компетенции тайной полиции, возможно, полиции. Я не знал бы, что искать, поскольку в Варшаве совсем недавно.
– В таком случае чем именно вы занимаетесь?
– Расследования ведутся по разным направлениям, одним из мотивов может быть… оккультизм. Возможно, это как-то связано с анклавом. Это и есть моя сфера ответственности.
– Ну да, я слышал о ваших подвигах на Пекарской…
Драгунов затянулся сигарой, выпустил облако табачного дыма. Мгновение казалось, что он утратил интерес к теме, но блеклые, серые глаза оттенка закаленной стали и дальше смотрели на Самарина не моргая. Изучали, оценивали, анализировали.
– Я разговаривал с тайной полицией, – наконец сказал он. – Капитан Плевша произвел на меня впечатление компетентного офицера, но я не до конца доверяю ему, понимаете, у тайной полиции свои цели, а у армии – свои. Если окажется, что дело имеет политический оттенок, следствие засекретят, и никто мне не скажет, кто и почему убил Веру…
– Чего вы ожидаете от меня? – прямо спросил Самарин.
– Элементарной солидарности, полковник. Ничего больше.
– Если я смогу помочь…
Драгунов кивнул, долил коньяк. Самарин глотнул алкоголь и невольно пошевелил плечом. Скрытый под мундиром шрам болезненно пульсировал. Что-то было не так. И это была отнюдь не завуалированная угроза, полковник понимал, что имперский офицерский корпус – это среда, в которой правят свои законы. Если Драгунов представит его как человека, который не помог ему в выяснении обстоятельств смерти дочери, Самарин станет изгоем среди своих, возможно, будет вынужден уйти из армии. И его не спасет даже влияние тетушки: офицеры с одинаковым презрением относились к иерархии чиновников и дворцовой элите. Та-а-ак, ситуация становилась невеселой. Однако Самарин не мог избавиться от ощущения, что расследование не будет его единственной или наибольшей проблемой. Пора возвращаться в больницу.
Самарин потер постоянно слипающиеся глаза и посмотрел на часы: почти полночь. Матушкин тихо похрапывал, склонив голову на стол. Казалось, что только у Анастасии не было проблем с сонливостью. В полумраке, который рассеивала единственная слабая керосиновая лампа, ее глаза блестели, внимательные и настороженные, как у притаившегося кота.
– Похоже, сегодня они не придут, – сказал он, прикрывая рот.
– Ну, конечно! Именно этого вы бы и хотели! Один зевает, другой храпит, настоящие профессионалы!
С момента «удочерения» подопечная алхимика воспринимала его как двоюродного брата. Не очень умного брата.
– Ну что вы, ma chère Анастасия…
Его прервал одиночный выстрел, и через мгновение зазвонил телефон.
– Идут! – доложил Батурин из каменицы, что располагалась напротив больницы. – Они убили караульного, их человек двадцать, с револьверами.
Самарин бросил трубку и потянулся за свистком. Пронзительный свист разорвал ночную тишину. Топот тяжелых военных сапог свидетельствовал о том, что из соседнего помещения выбежали солдаты. Полковник не спеша вышел в коридор. Варецкий расставил своих людей двойной шеренгой, полностью блокируя проход.
– Готовсь! – резко выкрикнул поляк.
Зловеще блеснули дула карабинов, лязгнули вытащенные сабли.
Выстрелы и пронзительный вой предупредили о прибытии нападавших. Вероятно, бандиты хотели напугать персонал больницы.
В конце коридора появились трое замаскированных бандитов с револьверами в руках. Ошеломленные, они остановились напротив солдат, замерших в холодном ожидании.
– Первая шеренга, пли! – скомандовал злым голосом Варецкий.
Прогремел залп, полумрак осветили молнии, лязгнуло перезаряжаемое оружие. В коридоре появились следующие тени.
– Вторая шеренга, пли!
В этот раз бандиты ответили выстрелами, упали двое солдат.
– Первая шеренга, пли!
Загремел следующий залп, отовсюду неслись перепуганные крики пациентов.
– Примкнуть штыки! – приказал Варецкий.
Солдаты двинулись лавиной, и оставшиеся в живых бандиты гибли под ударами штыков. Из-за поворота выскочил высокий мужчина и выстрелил Варецкому прямо в лицо. Пуля разодрала щеку, капитан ответил ударом наотмашь, почти отрубая противнику голову. Брызнул фонтан крови. Под действием адреналина Варецкий повел своих людей на первый этаж.
– Вернитесь! Это ловушка! – закричала Анастасия, выбегая в коридор.
– Иди отсюда! – закричал Самарин. – Это не место для молодой…
Его перервала хаотическая пальба.
– Вернитесь! – повторила девушка. – Он сейчас будет здесь!
– Кто?
Поддерживаемый коренастым сержантом, Варецкий появился наверху лестницы, его прикрывали несколько солдат. Те стреляли вниз, целясь в невидимую для Самарина цель. В их движениях четко были видны беспокойство и почти паника. А ведь все они принадлежали к элитному Кексгольмскому пехотному полку.
Создание напоминало новорожденного, вот только его размеры соответствовали двух- или трехлетнему ребенку. Большая голова с заросшими мембраной глазницами крутилась во все стороны, словно что-то искала. Наконец нашла, и существо прыгнуло вперед, словно огромная неуклюжая жаба. Одним движением хрупкой детской ручки раскидало рослых солдат и впилось в горло сержанту. Самарин подхватил с пола Варецкого, затащил в комнату, где лежал Рудницкий. Ужасное бульканье и крики умирающих солдат свидетельствовали о том, что только что его подразделение перестало существовать.