Страница 77 из 79
— Тогда так. Начинаем в четырнадцать тридцать, после обеда. До этого я хочу посмотреть его сам, руками и Сонаром, и поговорить с ним. Артём ведёт, вы первым ассистентом, Величко на инструменте.
— Принято, — сказал он.
Дверь открылась без стука, вошла Кобрук с папкой.
— Доброе утро Илья, — сказала она. — У меня один вопрос, административный, и я уйду.
— Слушаю, — сказал я.
— Суббота, — сказала она. — Кто дежурит? У меня на свадьбу собирается половина центра, включая обоих реаниматологов и половину хирургии, и я хочу быть уверена, что здание в этот день не останется без людей.
Я открыл ящик, достал лист и подал ей.
— Уже расписано, — сказал я. Старший дежурный, Скворцов, он не идёт, у него дочь поступает. Хирургия, Ерёменко и Панин, оба остаются. Реанимация, Гаврилов, я с ним говорил. Приёмное на полном составе, лаборатория дежурная. Из ушедших на связи я, Величко и Тарасов. Если будет вызов — двадцать минут и мы на месте. Ресторан в четырёх километрах.
Кобрук прочитала лист и подняла брови.
— Ты расписал это неделю назад? — спросила она.
— В понедельник, — сказал я.
— Илья, — сказала она, — знаешь, что меня в тебе всегда бесило? Ты всё делаешь заранее и потом молчишь об этом.
Она сложила лист вдвое и повернулась к Шаповалову.
— А ты? Готов к выходным?
— К чему я должен быть готов? — спросил Шаповалов.
— К тому, что там будут танцы, — сказала она.
— Анна Витальевна, — сказал Шаповалов и надел очки, чтобы посмотреть последний снимок. — Я спляшу так, что молодые позавидуют. Алёна три года ждала повода, я ей обещал ещё на Новый год.
— А Мишку берёте? — спросила она.
— Берём, — сказал Шаповалов. — Ему десять, он уже спрашивает, будет ли там нормальная еда или одни салаты. Ответ на этот вопрос, кстати, у нас никто не знает.
Он снял очки и пошёл к двери.
— В четырнадцать тридцать, — сказал он мне. — Я до этого посмотрю его тоже, отдельно. Хочу пощупать своими руками, где у неё верхний край.
Барон фон Штальберг ворвался ко мне в одиннадцать, я услышал его ещё из коридора.
— Илья Григорьевич! Вы на месте? Прекрасно, потому что мне нужно ровно две минуты и ваш кабинет.
Ульрих фон Штальберг за эти годы совершенно не изменился. Он оставался громким, стремительным, безупречно одетым человеком, который раз в квартал приезжал в Центр, построенный на его деньги, и вёл себя в нём как в собственной гостиной.
За ним двое внесли в кабинет ящик.
Ящик был высотой мне по грудь и шириной в письменный стол, из светлого дерева, с латунными углами и с транспортировочной обрешёткой.
— Что это? — спросил я.
— Подарок, — сказал барон. — Молодым. От меня.
— У них однокомнатная квартира, — сказал я.
— Значит, будут искать двухкомнатную, — сказал барон, — Это венские напольные часы, тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год, с боем, лунным календарём и с оригинальным механизмом, который я велел не трогать. Их выставляли на аукционе в марте.
— За сколько? — спросил я.
— Не ваше дело, — сказал фон Штальберг с достоинством. — Дарёному коню, как говорится.
Он оглядел кабинет и показал на угол за шкафом.
— Пусть постоят здесь до субботы, — сказал он. — У меня дома их найдёт Альберт и обязательно что-нибудь спросит, а я не хочу объяснять сыну, почему я дарю часы за такие деньги медсестре и хирургу, с которыми он знаком поверхностно.
— Она не медсестра, — сказал я. — Она Целитель второго класса.
— Тем более, — сказал барон.
Ящик поставили в угол, накрыли чехлом, барон уехал, попросив передать, что в субботу он будет с супругой и что танцевать он не станет ни при каких обстоятельствах.
Грач вошёл через десять минут после его отъезда, это было в его манере, он всегда пропускал вперёд шумных.
Денис за три года раздался в плечах и перестал сутулиться. Он выглядел совершенно здоровым, что после той истории с аммиаком казалось мне отдельным маленьким чудом, ходил он без папки, потому что нужное держал в голове.
— По Владивостоку, — сказал он с порога. — Я посмотрел плёнки в шесть утра. Стенка внутренней сонной у меня выходит семьдесят на тридцать в пользу того, что она врастает глубже адвентиции. Готовьте шунт.
— Шаповалов сказал то же самое, — сказал я. — Только словами «мне это не нравится».
— Слова не считаются, — сказал Грач.
Он подошёл к негатоскопу, посмотрел на снимки и добавил:
— И ещё. У неё есть второй питающий сосуд снизу, из щитошейного ствола, его на ангиографии описали как незначимый. Он не незначимый. Он даст вам кровь в самый неудобный момент.
— Понял, — сказал я. — Скажу Шаповалову.
— Я уже сказал, — сказал Грач.
Грач сел на стул напротив стола.
— Вопрос по субботе, — сказал он. — Ты идёшь?
— Я не хочу идти, — сказал Грач. — Формулирую честно, чтобы ты не подумал лишнего. Там будет сто человек в закрытом помещении, громкая музыка, разговоры без содержания и еда, которую подают через полтора часа после того, как ты сел за стол. Каждый пункт из перечисленного я переношу плохо. Всё вместе я переношу очень плохо.
— И? — спросил я.
— И я иду, — сказал он. — Костюм у меня есть, подарок я сделаю деньгами, потому что деньги, это единственный подарок, который не создаёт получателю проблему хранения. Сяду с краю, ближе к выходу, и выйду два или три раза подышать. Лену я предупредил заранее, она сказала: «Денис, ты вообще приходи в наушниках, если тебе так легче».
— Она права, — сказал я.
— Она права, — согласился Грач. — Но в наушниках я не приду. Это будет невежливо, — он помолчал. — Величко работает со мной четвёртый год. Мы с ним разбирали сто девяносто три случая. Из них в семи он оказался прав. А я нет. И в двух из этих семи он оказался прав в ситуации, где я был уверен на девяносто процентов. Такие люди у меня в жизни не каждый год. Поэтому я приду и досижу до конца.
Я оторвался от бумаг.
— А сам-то когда? — спросил я, чуть дернув уголком губ в усмешке.
Грач посмотрел на меня без всякого выражения.
— Некорректный вопрос, — сказал он. — В нём заложено, что событие обязательно произойдёт, и уточняется только срок.
— Хорошо. Есть шанс?
— Есть, — сказал Грач. — Я оцениваю его как ненулевой.
— Уже неплохо, — сказал я.