Лекарь Империи 25

Глава 2

Крышка на тугих бронзовых петлях откинулась без скрипа, мы втроём наклонились над шкатулкой одновременно, стукнувшись бы лбами, будь Фырк ростом побольше.

Внутри, в гнезде из тёмного шёлка, лежал диск. Нефрит, гладкий, размером с чайное блюдце и толщиной в два пальца, молочно-зелёный, и по камню от центра к краю шли золотые тонкие, ветвистые прожилки. На ощупь диск оказался теплым и тяжелым, как хорошая гиря, вот куда уходила та неровная тяжесть, которую я чувствовал через дерево. Под диском лежал свиток.

— Ну наконец-то, — сказал Фырк, свесившись в шкатулку по пояс.

Свиток был двойной. Сверху шла каллиграфия, столбцы иероглифов, тушь, красная печать размером с ладонь. А под каллиграфией, вложенный отдельным листом, лежал перевод, почерк я узнал с первой строки, ровный, разборчивый назло всей нашей профессии. Кто-то перевёл инструкцию ещё в Пекине и молча вложил, не сказав мне ни слова. В духе императора.

Ника осторожно развернула каллиграфию, за края, как разворачивают чужое и дорогое. Столбцы шли сверху вниз, тушь лежала плотно, без единой помарки, и внизу, под печатью, стояла одинокая строка мельче остальных.

— Красиво пишут, — сказала она. — Что тут хоть?

— Сейчас узнаем. Спасибо императору.

Я стал читать вслух.

— «Камень вечного порога. Работа мастеров первой династии». Дальше по пунктам, слушайте. Первое. Камень привязывается к месту один раз и навсегда. Где разбужен, там и стоит, перенести нельзя, погасить тоже. Активировать только там, где намерен жить.

— Вот тебе и «открыть дома», — тихо сказал Фырк. — А ты гадал. Еще в самолете открыть его хотел.

Я посмотрел на него приподняв бровь.

— Что? — ничуть не смутился Фырк.

Мне оставалось только головой покачать на это.

— Второе. Камень ставит купол над местом привязки и читает намерение входящего. Тот, кто идёт с добром или по делу, пройдёт и не заметит купола. Тот, кто несёт умысел против живущих, не войдёт. Сила, хитрость и обман не помогут, купол читает не слова, а намерение.

— Хорошая работа, — сказал Фырк уже другим тоном, без ехидства. Он выбрался из шкатулки, обошёл диск, обнюхал прожилки и сел. — Старая работа, двуногий.

— Третье, — я дочитал до конца листа. — Купол держит только внешнее. Того, кто уже допущен внутрь или живёт под ним, камень не трогает и от него не защищает. И за порогом купола защиты нет. Всё. Подпись: «Дом лечит того, кто лечит. Пусть хотя бы дом».

Последняя строка перевода была отчёркнута, и я не понял, чья это фраза, Императора или самого Гольдмана. Спрошу при случае. У обоих хватило бы.

Ника взяла у меня лист, перечитала сама, и посмотрела на меня поверх бумаги.

— Илюш. За что императоры дарят такие вещи?

Скрывать от неё смысла не было.

— Там были девочки-близнецы, — сказал я. — Тяжелые. Я их разрезал и сшил обратно, обеих. Их отец оказался благодарным человеком.

Ника посмотрела на меня, поняла, что подробности будут в другой раз и кивнула. За это я её и люблю.

Я взял диск. От него шло ровное, живое тепло.

— Идём во двор, — сказал я. — Активируем сейчас.

— Ночь на дворе, — сказала Ника.

— Инструкция про время суток молчит. А я с этой штукой в доме спать не лягу, пока она не при деле. Одевайся, там холодно.

Двор был тёмный и тихий, только окна кухни бросали свет на дорожку, и внизу, за забором шумела река.

Я вынес диск на середину двора, на утоптанную площадку между крыльцом и калиткой, и положил на землю. Инструкция требовала простого, положить на землю места, к которому привязываешь, и отдать камню любую каплю своей силы, самую малую, камень возьмёт сам.

Ника встала на крыльце, кутаясь в куртку. Фырк сел у моих ног столбиком.

Я присел на корточки, положил ладонь на нефрит и отпустил каплю. Как отпускала их всю ту ночь Анна, малым объёмом, на счёт, это движение я теперь знал с обеих сторон.

Камень взял.

Из прожилок пошёл золотой, мягкий свет, он налился в каждую жилку от центра к краю, и весь диск засветился изнутри. Свет поднялся от камня вверх ровным столбом, на высоте крыши раскрылся, разошёлся во все стороны и лёг куполом над участком.

На один вдох купол стал видимым целиком, тонкая золотая плёнка от забора до забора, через дом, яблоню, сарай, она переливалась, как мыльный пузырь, и погасла. Двор был прежний, тёмный, и только диск в земле слабо светился, как ночник.

— Ох, — сказала Ника.

Я выпрямился и послушал Сонаром. Купол никуда не делся. Он стоял над нами, плотный, цельный, без единого шва, плотность была такая, что дальше купола Сонар не проходил. Это было плотнее всего, что я знал, и это стояло над моим домом.

— Проверим, — сказал я.

Мы с Никой вышли за калитку, на дорогу, постояли там, глядя на темный двор, и вернулись. Купол пропустил нас в обе стороны так, что мы ничего не почувствовали. Камень признал хозяев.

— А меня он как посчитал? — Фырк отбежал к забору, вышел сквозь доски наружу, вернулся тем же путём и доложил: — Пропускает. Даже не щупает. Записал в семью, значит.

— Ты и есть семья, — сказала Ника с крыльца.

Бурундук сделал вид, что поправляет усы, но было ясно, что фраза попала куда надо.

Впервые за всё время, что я живу в этом мире, мой дом был защищён надёжнее бункера Инквизиции, и под окнами при этом не было караула. Просто дом, тёмный двор, яблоня. И купол, которого не видно.

Ника подошла и встала рядом, плечом ко мне, глядя на светящийся в земле камень.

— Завтра привезут обои для детской, — сказала она. — Жёлтые, с жирафами. Клеить будешь ты, имей в виду.

— Поклею.

— И бортик у кроватки шатается.

— Подтяну.

Я положил ладонь ей на живот, ещё небольшой, только обозначившийся под курткой, и подержал. Внутри было тихо и хорошо, я даже не стал слушать Сонаром, просто держал ладонь.

Мы постояли ещё немного, вдвоём, посреди двора. Река шумела, в доме остывал чайник, и никуда не нужно было бежать, в штаб, в зону, к телефону. Я отвык от этого настолько, что первые минуты искал в тишине подвох.

Ника ушла спать за полночь, а я остался во дворе, потому что Фырк, глянув в темноту за забором, сообщил, что у нас гости и что калитку можно не открывать.

Они вошли без калитки. Ррык прошёл сквозь забор и лёг у крыльца, заняв собой половину двора. Шипа просочилась следом и села поодаль, обернув лапы хвостом. Айла спустилась откуда-то сверху, с высоты, где, видимо, провела весь вечер, и повисла на ветке яблони вниз головой.