Страница 14 из 79
Дальше бурундук выдал тираду, из которой я понял хорошо если треть. Он ругался перемешивая слова с шипяще-цокающими звуками, поминая чьи-то хвосты, яйца ящериц, лунный песок и что-то, для чего в человеческих языках, надеюсь, соответствий нет.
Я такое видел первый раз, но не одёргивал его, потому что видел, что это. Гнева тут было мало. Тут был страх, и ругань оставалась единственным способом, каким Фырк соглашался его выпускать, мешать ему было бы жестоко. Тирада шла несколько минут и кончилась.
Чайник вскипел, я разлил чай по двум кружкам, после Архивариуса Фырк пил чай, как ел печенье, всерьёз, и сейчас он обхватил горячую кружку обеими лапами и грелся об неё, как будто продрог до костей.
Наверху скрипнула кровать, Ника повернулась во сне. Было плохо, но уловимо. Мы оба замерли и слушали, пока дом не затих обратно.
— Он приходил меня проверить, — сказал я, когда бурундук отдышался. — Три вопроса, и все три об одном, сколько во мне Искры и сколько я о ней понимаю. Дар, расход, аппетит. Это не разговор был, Фырк. Это был осмотр.
— Знаю я его осмотры, — просипел Фырк. — На суде он так же смотрел. Перед тем как потребовать распыления.
— Гадать бессмысленно, — сказал я. — Анамнез неполный, а по неполному анамнезу диагнозы ставят только дураки. Делаем так — утром передаём всё Совету, слово в слово. Обвинитель их фигура, Устав и юрисдикция. Пусть верхний мир разбирается со своим.
— А мы?
— А мы живём и смотрим. И держим дом.
— Нике скажешь?
Я подумал. Она мне жена, а не пациент, и правило «не тревожить беременных» я сам ненавидел в чужих семьях. Но рассказывать было, по сути, нечего. Приходил, спрашивал, ушёл. Без угроз, требований, ни одного факта, с которым можно работать, только моя тревога, а она заразна, на её сроке, особенно.
— Скажу, — ответил я. — Когда будет что сказать, кроме «приходил и спрашивал». Пока пусть Совет разбирается. А ты с завтрашнего дня днём при ней, не при мне. В Центре меня есть кому прикрыть, дома, пока она одна, будешь ты.
— Понял, — сказал Фырк, и по короткости ответа было ясно, что понял он всё, включая несказанное.
Фырк допил свой чай, слез со стола, прошёл по кухне до окна, сел на подоконник и остался сидеть лицом к реке, спиной к дому, столбиком, как сидят на посту. Я не стал ничего говорить. Пост так пост.
За окном, над рекой, небо по краю начинало сереть. Ночь кончалась, я так и не понял, что она нам принесла, и это непонимание нравилось мне меньше всего.
Утро было ясное, Айла спланировала мне на плечо у самой двери.
Она не спала. Это было видно по ней, насколько вообще что-то бывает видно по Айле, и первый вопрос она задала сама:
— Я не ошиблась? Ночью, у воды. Это был он.
— Он.
— Я видела с высоты, — сказала летяга. — Слышала всю встречу, от первого слова до последнего. Ближе подойти не решилась, прости. Теперь слушай, лекарь, что видела я и чего не видел ты. Он пришёл из воды и ушёл в воду. Это ты знаешь. Ты не знаешь другого, следа нет. Совсем. Всякий из нас оставляет след в астрале, как лапа в снегу, глубже, мельче, но оставляет, это закон нашей природы. Я спустилась к берегу, когда он ушёл, смотрела так, как умею только я. Берег пуст. Вода пуста. Его там не было, лекарь. По всем следам этой ночи к твоему дому никто не приходил.
Я помолчал, складывая это к остальному. Существо, которое ходит по миру, не касаясь мира. Следов нет, был только разговор, который слышали я и Фырк, и видела Айла с высоты.
— И ещё, — Айла помедлила, что означало у неё сомнение в собственных словах. — Я смотрела на него сверху всю встречу и скажу тебе то, чему сама не верю. Купол он не пробовал. Ни разу. Всякий, кто подходит к защите, трогает её, хотя бы взглядом. Ему было не нужно, лекарь. Он пришёл не к дому.
— Он пришёл ко мне, — сказал я. — Я понял, Айла. Летишь в Москву. Сейчас. К Ррыку. Никаких артефактов связи, передач через третьих, ничего, что можно перехватить или подслушать. Только ты и только голосом. Передашь всё, встречу, вопросы, ответы, воду, отсутствие следа. Слово в слово, у тебя память лучше моей.
— Слово в слово, — повторила Айла. — Дом?
— Дом под охраной, и здесь Фырк. Лети.
Она слетела с плеча, прошла над двором по восходящей и ушла в утреннее небо свечой, набирая высоту до тех пор, пока я мог её видеть.
К десяти утра мы с Артёмом сидели над историей болезни завтрашнего пациента, Артём диктовал свои условия.
Пациент был тяжёлый и по его части едва ли не тяжелее, чем по моей, мужчина за шестьдесят, сто сорок килограммов, шея короткая, толстая, подбородок уходит в грудь, рот открывается на два пальца. По моей линии предстояла большая операция на желудке, по линии Артёма — задача дать этому человека в наркоз и не потерять на вводе.
— Смотри сюда, — Артём разложил свои листы поверх моих. — Трудные дыхательные пути по всем шкалам, я такие вижу за квартал. Значит, так, никакой стандартной индукции. Интубировать будем наживую, в сознании, под местной, фиброскопом, и только когда трубка встанет и я её проверю, он получит свой пропофол. Объясню ему всё сегодня сам, чтобы не боялся. Дальше, риски апноэ у него и во сне, жена говорит, храпит с остановками, так что после операции сутки в реанимации на мониторе, и это не обсуждается. Кровь, резерв заказал, две дозы, группа редкая, уже подтвердили. Вопросы?
— Нет вопросов. План твой, подписываю.
— Премедикация лёгкая, он и так задышит с трудом, — продолжал Артём. — Аллергий не заявлено, но семья вспомнила, что в юности отекал от какого-то укола, какого, не помнят, поэтому всё ввожу дробно и держу набор под рукой. Зубы, верхний мост шатается, предупредил, чтоб не удивлялся, если поедет.
Я одобрительно кивнул.
— И последнее по плану, — Артём постучал пальцем по листу. — Положение на столе, с его весом на спине долго нельзя, продумай доступ так, чтобы я мог приподнимать головной конец. Двадцать градусов мне подари, и его лёгкие скажут тебе спасибо.
— Подарю. Доступ строю от этого.
— Угу, — сказал Артём и не сдвинулся с места.
Он собрал свои листы, выровнял их, положил обратно и посмотрел на меня.
— Илья. Я тебе третий раз говорю про редкую группу, и ты третий раз киваешь. В прошлые два раза ты спрашивал, какая и сколько стоит резерв. Ты сегодня отвечаешь на автомате, командир. Где ты?
— Здесь.
— Здесь ты держишь ручку и ставишь подписи. А сам где?