Страница 96 из 129
— Садитесь, Орлов, — сказала Мария Петровна. — А то сейчас забота станет кочергой.
Степан сел.
Василиса тоже.
Несколько секунд все молчали.
На столе стояли чашки, пирог, тарелка с хлебом, банка малинового варенья. Обычная деревенская кухня после дня, в котором были угрозы, похищение, старый склад, признание отца и новая правда о маме.
Жизнь странная.
Она не отменяет чай даже после катастрофы.
И, возможно, именно поэтому люди не сходят с ума окончательно.
— Кира, — сказала Василиса.
Та подняла глаза.
— Как вы?
Кира слабо усмехнулась.
— Хочу сказать “нормально”, но после всего, кажется, это слово уже никто не принимает.
— Правильно хотите.
— Тогда… жива. Испугана. Злюсь на себя. Немного хочу уехать на край света.
— В Студёном это называется “в магазин к тёте Зине”, — сказал Мишка.
Нина вздохнула.
— Миш.
— Что? Там страшно.
Василиса неожиданно улыбнулась.
Кира тоже.
Слабо, но улыбнулась.
Степан смотрел на Киру внимательно, но уже без того прежнего внутреннего рывка, который Василиса видела раньше. В его взгляде была тревога. Вина. Жалость. Но не то, что могло бы ранить её ревностью.
И это было не облегчением даже.
Скорее тихим подтверждением: прошлое можно уважать, не возвращаясь в него.
— Ты не виновата, что они пришли в дом, — сказал Степан Кире.
Кира опустила взгляд.
— Я вышла сама.
— Потому что тебя заставили думать, что иначе пострадают другие.
— Но я всё равно дала им то, чего они хотели.
— Частично, — сказала Василиса. — Но не всё.
Кира посмотрела на неё.
— Что значит?
— Они хотели, чтобы Степан вошёл один. Он не вошёл. Хотели, чтобы мы поссорились. Не вышло. Хотели, чтобы вы сломались. Вы живая, сидите здесь и пьёте бабушкин чай. Это тоже провал их плана.
Мария Петровна удовлетворённо кивнула.
— Правильно. У меня чай сильнее некоторых преступников.
Мишка поднял чашку.
— За чай.
Нина толкнула его локтем, но не сильно.
Степан смотрел на Василису.
Так, будто хотел что-то сказать, но оставил это на потом.
На их потом.
Которое теперь стало не отложенной правдой, а пространством, куда можно дойти.
Разговор о маме начался не сразу.
Сначала говорили о деле.
Седых позвонил Степану через час после их возвращения. Задержанный у сторожки оказался человеком Белова — водитель, мелкий исполнитель. Он уже начал говорить, потому что, как сухо сообщил лейтенант, “не был готов сидеть за чужую драматургию”.
Камеры на складе нашли. Записи частично сохранились. В подвале устройство оказалось муляжом, но с дымовой шашкой — достаточно, чтобы напугать и вызвать панику. На чёрной машине обнаружили следы, совпадающие с теми, что были у дома. Кровь на перчатке отправили на анализ.
Белов оставался в отделе.
Пока — как свидетель по одному эпизоду и подозреваемый по другому.
Но теперь вокруг него сжималось кольцо.
Не быстро.
Не красиво.
Зато по-настоящему.
— Он не рассчитывал, что Кира выживет и даст показания, — сказала Нина.
Кира побледнела.
— Думаете, он хотел…
— Нет, — перебила Василиса. — Давайте не будем додумывать самое страшное без фактов.
Все посмотрели на неё.
Она сама услышала, как прозвучали эти слова.
Факты, не яд.
Степан едва заметно улыбнулся.
— Хорошее правило.
— Украла у умного человека.
— У кого?
— Пока ищу.
Мишка прыснул.
Мария Петровна поставила перед Василисой кусок пирога.
— Ешь, умная.
— Ба, я не голодная.
— Ты не голодная уже три катастрофы подряд. Ешь.
Василиса взяла вилку.
Пирог был яблочный.
Тёплый.
С корицей.
И вдруг этот запах ударил так сильно, что она застыла.
Мама тоже пекла яблочный пирог.
Не часто. Она вообще готовила редко, обычно между работой, папиными звонками и попытками убедить маленькую Василису, что книга под подушкой — это не порядок. Но яблочный пирог у неё получался особенный. С тонкими ломтиками, с корицей, с чуть хрустящей корочкой.
Василиса смотрела на тарелку.
И больше не видела кухни.
Видела московскую квартиру. Маму у стола. Волосы, собранные в небрежный пучок. Белую рубашку с закатанными рукавами. Муку на щеке. Смех.
“Лиса, не таскай яблоки, они для начинки.”
Она моргнула.
Слёзы упали на тарелку.
Кухня замолчала.
Мария Петровна всё поняла первой.
— Лисонька…
Василиса отложила вилку.
— Папа рассказал.
Никто не спросил: что именно.
Степан чуть выпрямился.
Кира опустила глаза.
Нина тихо поставила чашку.
Василиса вдохнула.
— Мама помогала ему собирать документы по Белову. До своей смерти. Папа подозревал, что авария могла быть не случайной.
Слова прозвучали на кухне странно.
Слишком большими для деревянного стола, пирога и чайных чашек.
Мария Петровна закрыла глаза.
Василиса резко посмотрела на неё.
— Ты знала?
Бабушка молчала.
Этого хватило.
Василиса почувствовала, как внутри снова поднимается боль. Уже знакомая. Горькая.
— Ба.
Мария Петровна открыла глаза.
— Я знала не всё.
— Но знала, что мама была связана с делом?
— Да.
— И что папа подозревал Белова?
— Да.
Василиса встала.
Стул скрипнул по полу.
Степан тоже начал подниматься, но она подняла руку.
— Нет. Пожалуйста. Не сейчас.
Он остановился.
Бабушка сидела прямо, но лицо у неё было таким, каким Василиса не видела его почти никогда. Старым. Виноватым. Очень усталым.
— Почему? — спросила Василиса. — Почему ты тоже молчала?
Мария Петровна сжала пальцы на скатерти.
— Потому что Александр запретил мне говорить.
— И ты опять послушалась папу?
— Нет.
Ответ был неожиданным.
Василиса замерла.
Бабушка подняла на неё глаза.
— Я послушалась не его. Я послушалась твою маму.
Тишина стала густой.
— Что? — прошептала Василиса.
Мария Петровна медленно встала.
— Пойдём со мной.
Они поднялись наверх.
В комнату бабушки.
Василиса была здесь всего пару раз с приезда. Комната была маленькая, светлая, с железной кроватью, старым шкафом, иконой в углу и комодом, на котором стояли фотографии.
Мама была на одной из них.