Эндшпиль

Такой номер удается провернуть в среду, четверг, и в пятницу. Но в субботу даже до него начинает что-то доходить.

— Ты меня избегаешь?

— Тебе сейчас не до меня.

— Кто это сказал?

— А то непонятно, — закатываю глаза. Рамиль недобро щурится. Господи! До чего же красивый мужчина…

Шакиров откладывает ноутбук и придвигается ближе. Нос щекочет чистый, звенящий, уже до боли знакомый аромат его тела. Моя стратегия под названием «держать дистанцию» трещит по швам.

— Марина… — тихо произносит он. — Мне до тебя… Еще как до тебя. Я немного увлекся, да, но…

Смущенный Рамиль — это такой секс! Мои колени тут же становятся ватными. Боже, какая же я слабовольная… Он медленно касается губами моей шеи, проверяя реакцию, нащупывая границы. А реакция у меня, к сожалению, как у собаки Павлова на лампочку. Мгновенная. Рамиль это безошибочно считывает. Усмехается, водя носом по коже.

— Нет, Рамиль… Не надо, стой!

— Что не надо, так это делать вид, будто тебе не хочется.

Хочется. Еще как! Но где-то на задворках сознания звучит строгий голос Динары Александровны… Доха. Рейтинг. Первое место. Его бешеная одержимость победой. И мысль о том, что я опять превращаюсь в отвлекающий фактор, со-о-овсем меня не радует.

Поэтому я все-таки собираю в кулак остатки воли и упираюсь ладонью Рамилю в грудь.

— Нет.

Он замирает. Медленно поднимает голову.

— Почему?

Господи! Какой у него сейчас взгляд. Словно я ранила его в самое сердце своим отказом.

— В другой раз, — бормочу я.

— Какой — другой? — сощуривается Шакиров, как будто в самом деле ждет, что я обозначу конкретный срок.

Так. Ладно…

— Когда ты победишь, — пожимаю плечами.

Ерунда, да? Просто чес. Но Рамиль вдруг весь подбирается… И я буквально вижу момент, когда пазлы в его голове складываются в цельную и пипец какую неправильную картину!

О нет. Нет-нет-нет.

Только не это!

— То есть… — произносит он вполне спокойно. Я бы даже сказала — буднично, — второе место тебя не устраивает? Трахаться — так с чемпионом, да?

А-а-а-а! Вот и что тут ответить?! Что я ничего такого не имела в виду?

Ну, зачем? Зачем я это ляпнула, боже! Почему не подумала, что это так хорошо вписывается в его картину мира, где любовь можно лишь заслужить? Да чтоб его!

С другой стороны, если пойду на попятный, он опять попытается затащить меня в койку. Ну и что мне, прикажете, делать?

— Это я в качестве мотивации, — лепечу, окончательно смутившись.

— Детка, да я замотивирован и так, ты уж поверь. Впрочем, ладно. Не дурак. Понял…

Ну, что ты там понял, дурак?! Вот что?!

Шакиров откатывается. Переворачивается на спину.

— Если я выиграю, ты останешься? С концами…

— Да бли-и-и-ин.

Спрятав лицо в ладонях, несколько раз бьюсь лбом о подушку. Как наш разговор вообще дошел до этого?

— Дело ведь не в победе, Рамиль…

— Тщ… — шепчет он. — Молчи. Я это сделаю, и мы будем трахаться, пока у меня не откажут ноги.

— Почему ноги, а не член? — удивляюсь я такой логике. Рамиль приподнимается, опираясь на локоть. Проводит по мне недоверчивым взглядом и начинает ржать. А когда основной приступ отступает, добавляет с решимостью в голосе: — Завтра ты будешь моим спарринг-партнером.

— Это такая шутка?

— Нет. Ты слишком непредсказуема. Это может быть полезно, — парирует Рамиль и осторожно так меня к себе под бочок сгребает. — Почему Драник и Сметанка? — шепчет он. О! Да неужели он узнал о придуманных мной котяткам кличках?

— Потому что мальчик — рыженький, а девочка — беленька. Ну, а вместе они отличная пара.

— Их трое.

«Это пока», — с тоской думаю я.

— На Дранике и Сметанке моя фантазия закончилась. Поэтому Макс — Макс.

— Ясно. Думаешь, он поправится?

Нет. Но это чересчур жестокая правда. А Рамиль слишком чувствительный. Это может выбить его из колеи. Я и так молюсь, чтобы Макс продержался до его отъезда.

— Надеюсь.

— Как-то я не вовремя уезжаю.

— Это всего лишь котята.

Шакиров мажет по мне внимательным взглядом. Да, конечно, я нарочно все упрощаю, но что уж? Это жизнь. Так бывает. Странно, что ему это лишь предстоит понять. Во взрослом возрасте это, наверное, сложнее. Или нет…

Пасхальное воскресенье — последний день перед отлетом Рамиля. Я просыпаюсь одна. Умываюсь и иду на кухню, откуда уже доносятся голоса. Кажется, мать с бабкой опять пилят Рамиля. И хоть после того разговора мы с Динарой Александровной больше не вступали в открытые столкновения, сейчас мы очень к тому близки! Этого парня я готова защищать с кулаками!

Захожу на кухню, корча из себя счастливую дурочку:

— Христос Воскрес!

Лица этой троицы надо видеть!

Первым в себя приходит Рамиль. Лениво подходит ко мне, чмокает в лоб и довольно весело так замечает:

— Любимая, я мусульманин.

Да ты что? А я ж не догадывалась! Призвав на помощь все свое актерское мастерство, ахаю, закидывая руки ему на шею:

— Аллах воскрес, да?! Извини, я такая дурочка…

Тут уж он не выдерживает. Отскакивает от меня и с хохотом сгибается пополам. Страшно довольная собой, забираюсь на стул за барной стойкой, поджав под себя ногу. Пододвигаю хлебницу. Достаю припрятанную накануне пасочку и, перекрестившись три раза, деловито разворачиваю пакет.

Бабка с матерью Рамиля пулей выскакивают из кухни. Будто я не сдобу достала, а килограмм тротила. А Шакиров все не может успокоиться. Ржет и ржет…

— Ты будешь? — бурчу я. — Или тебе религия не позволяет?

— Давай. Всегда было интересно попробовать.

— Жаль, не было времени испечь свои. Магазинная суховата.

— А ты умеешь печь? М-м-м.

— Да я вообще все умею. Тебе со мной знаешь как повезло? — возмущаюсь с набитым ртом.

— Знаю, — на полном серьезе заявляет Шакиров. — Может, ну его — это все, а? Поехали со мной!

— Ну, да! А за выводком нашим кто присмотрит? Нет уж. Я тебя тут буду ждать.

— Будешь? — ловит меня на слове Шакиров.

— Куда я денусь? — вздыхаю я.