Страница 68 из 77
И один из них — немолодой боец, лет тридцати пяти, с ранней сединой на висках и глубоким шрамом на подбородке, с тем особым выражением лица, которое бывает у разумных, перевидавших достаточно и давно научившихся не удивляться ни плохому, ни хорошему, — медленно выпрямился и тихо выругался сквозь зубы. Явно не от восхищения.
— Баренс, — произнёс он, и в голосе прорезалась несвойственная ему прежде хрипотца. — Это тюремная наколка.
Лейтенант повернулся к нему и посмотрел изучающим взглядом, каким смотрят на источник важной информации.
— Ты уверен? — спросил он, и в вопросе не было и тени сомнения в компетентности бойца, только желание услышать подтверждение вслух, чтобы зафиксировать его для доклада.
— Сто процентов, — отозвался немолодой боец. Он потёр подбородок большим пальцем, жест разумного, который перебирает в памяти что-то неприятное, что лучше бы не помнить. — У приятеля был дядя. Сидел на Лонгарде. Я видел его наколку, там была другая, но принцип тот же. Он мне ещё ребёнком объяснял, что это внутренняя тюремная система. По ней сразу считывается всё: кто ты, откуда, какой срок, из какого блока. Это как личное дело, только на коже. — Наступила пауза, к ним подтянулось ещё несколько абордажников. — Но здесь разметка явно другая. Думаю, это не гражданская тюрьма.
— А что тогда? — спросил тот, что присел, с другой стороны, совсем молодой парень, лет двадцати, не больше.
Немолодой боец помолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше. Смотря на татуировку, не отрываясь, как смотрят на вещи, которые хочется забыть, и никогда не трогать.
В тоннеле стал очень тихо, так тихо, что стало слышно, как где-то на завале осыпается мелкая каменная крошка.
Кто-то из бойцов, копавшийся в трофеях в дальнем конце, перестал греметь снаряжением и обернулся, замерев с чужим разряженным бластером в руках. Кто-то опустил руки и просто стоял, слушая, забыв на секунду о собственной задаче. Небольшой кружок вокруг мёртвого оширца замер наступилп та особая, странная тишина, которая бывает, когда разумные вдруг понимают, что смотрят не просто на убитого врага, а на что-то, что тянется куда-то далеко за пределы этого тоннеля, этой станции.
— Думаешь, побег? — подал голос ещё один, с нашлемником, сдвинутым набок.
Видимо, он во время боя хорошо приложился им, а сейчас, после боя, старался всё время поправить его, но у него это не получалось, но он не собирался отступать и постоянно его двигал. Впрочем, я прекрасно понимал, что это у нервное. Голос чуть сиплый, но старательно ровный, будто он специально пытался контролировать себя, чтобы не выдать своего волнения.