День Победы

— Главное управление имперской безопасности, РСХА, состоит из семи управлений, — начал он. — Четвертое управление — Гестапо. Тайная государственная полиция. Этим управлением я и руководил с 1939 года. Моим непосредственным начальником был Рейнхард Гейдрих, а после его назначения заместителем имперского наместника на оккупированной части Чехословакии, в Протекторате Богемии и Моравии, Гестапо стал возглавлять я, подчиняясь напрямую Гиммлеру.

Следователь кивнул, записывая.

— Расскажите об отделах Гестапо.

— Управление делится на пять отделов, — принялся загибать пальцы бывший начальник тайной полиции. — Отдел А занимается внутренними врагами, такими, как коммунисты, социал-демократы и либералы. Отдел В занимается сектами, делами церкви, евреями и масонами. Отдел С — охранными функциями и следственными действиями. В введении отдела Д находятся протектораты и другие оккупированные территории. Отдел Е занимается контрразведкой в тылу врага, а также в собственных рядах Гестапо.

— Назовите фамилии руководителей этих отделов.

Мюллер перечислил. Следователь все скрупулезно записывал, не перебивая. Иногда задавал уточняющие вопросы: «А как зовут заместителей?», «Какие методы вербовки используются?», «Где хранятся архивы?».

Мюллер отвечал. Он устал, но не показывал виду. И гнал от себя простенькую мысль, что предает сейчас своих подчиненных, тех кто слепо повиновался ему, выполняя приказы, которые здешние судьи назовут «преступными».

— Гражданин Мюллер, — сказал следователь, отложив перо. — Вы говорите, что Гестапо вело картотеку на всех граждан Германии и население оккупированных территорий?

— Да. У нас были досье на каждого, кто хоть раз привлекал наше внимание.

— Где эти досье сейчас?

— Часть в самом Берлине, часть — в архивах за городом. Некоторые могли быть уничтожены по приказу Гиммлера. Я не знаю точно, что происходит сейчас. Я в плену.

Майор госбезопасности кивнул.

— Хорошо. Перейдем к методам работы. Допросы, пытки, агентурная сеть.

Теперь бывший шеф Гестапо молчал дольше обычного.

— Мы не называли это пытками, — сказал он наконец. — У нас в ходу термин «Усиленные методы допроса». Они применяются законным образом.

— По каким законам? — переспросил следователь. — Третьего рейха.

— Да, — кивнул допрашиваемый. — По законам Третьего рейха.

— А по законам человеческим? — спросил майор госбезопасности, глядя ему прямо в глаза.

Мюллер опустил взгляд. Пробормотал:

— Я не философ, а всего лишь полицейский.

— Полицейский, который пытал людей до смерти.

— Вы хотите, чтобы я каялся? — спросил арестованный, подняв голову. — Я не буду этого делать. Я выполнял приказы. Война есть война.

— Война — это когда солдаты, выполняя свой долг, стреляют друг в друга, — ответил следователь. — А вы пытали безоружных. Даже детей, если им были известны нужные вам факты.

На это Мюллер тем более не знал, что ответить. Впервые после своего ареста, он ощутил ледяной холод, веющий из могилы. Вежливость следователя, его баварский акцент, сносные условия содержания не могли обмануть. За пытки детей придется ответить головой.

— Мне нечего на это сказать, гражданин следователь.

— Ладно, — сказал майор госбезопасности, отодвигая бумаги. — На сегодня достаточно. Завтра продолжим. Я подготовлю список вопросов по вашим зарубежным связям, контактам с разведками союзников, по финансированию.

— Я все расскажу, — тихо ответил бывший шеф Гестапо.

— Суд учтет добровольное согласие, — сказал следователь и поднялся. — Конвой! Уведите арестованного.

Лубянка, внутренняя тюрьма. 23 октября 1941 года

Апартаменты Канариса находилась в отдельном крыле, предназначенном для особо важных подследственных. Здесь не воняло хлоркой, как в Лефортово, зато пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо домашним. Кажется, воском, которым натирали полы.

Адмирала поселили не в бетонной камере, а в небольшой, но приличной комнате. Здесь были письменный стол, стул, койка с чистым бельем, на окне оказалась редкая металлическая сетка, почти незаметная с первого взгляда. Удобства были в отдельном помещении.

Утром на завтрак он получал настоящий, а не цикориевый кофе, бутерброд с маслом и вареньем. На допросы его сопровождал не красноармеец из конвойных войск НКВД, а вежливый лейтенант госбезопасности. Обращались к пленному не «гражданин», а «господин».

— Господин адмирал, прошу на допрос.

Канарис поднимался, одергивал пиджак. Ему выдали гражданский костюм — темно-серый, почти новый, поношенный, но приличный. Туфли его всегда были начищены. Не хватало лишь поясного ремня и галстука.

Они проходили по коридору, где на стенах висели репродукции картин — пейзажи и натюрморты. Никакой казенной строгости. Адмирал не знал в каких условиях содержат высокопоставленных военнопленных в русских тюрьмах, но догадывался, что не в таких.

Кабинет следователя оказался просторным, с высоким окном, выходящим на городскую улицу. На подоконнике цвела и пахла герань. У стены высился книжный шкаф. На корешках книг за стеклами виднелись названия на русском и немецком.

Допрашивал его комиссар государственной безопасности 3-го ранга, иными словами, насколько разбирался бывший глава Абвера, в генеральском чине. Лет тому было около пятидесяти. В волосах поблескивала седина. Звали следователя Михаилом Ивановичем.

— Здравствуйте, господин адмирал! — приветствовал он подследственного. — Прошу, садитесь.

— Благодарю вас.

Еще в первую их встречу, комиссар госбезопасности 3-го ранга, осведомился, не говорит ли Канарис по-русски и получив утвердительный ответ, обрадовался, сказав, что это облегчит их совместную работу.

Последнее вовсе не означало, что работа эта будет легкой. Особенно — для адмирала. Михаил Иванович разговаривал с подследственным мягко, без нажима и насмешек, но вытягивал всю подноготную мастерски.

Первое время допрашиваемый упирал на то, что начал сотрудничать с разведкой РККА еще до того, как его арестовали и на то, что информация, которую он передал советскому командованию, спасла тысячи жизней русских солдат.

Однако комиссара госбезопасности 3-го ранга этим было не пронять. Он благожелательно кивал, улыбался, поил высокопоставленного немцы сладким чаем из стакана, что был поставлен в мельхиоровый подстаканник, но и только.