Страница 72 из 74
Глава 21 Подарок с «Костромы»
Следующие две недели я восстанавливался. Первые трое суток почти не вставал: Юдинцев держал меня под присмотром, тётка Пелагея с бабушкой Акулиной отпаивали бульоном и травяными отварами.
Только на четвёртый день Роман Васильевич, осмотрев швы и пощупав сломанную руку в лубках, дал добро:
— Можешь помаленьку расхаживаться. Только помаленьку, Громов! — строго предупредил он.
Дом Кравцовых в эти дни напоминал проходной двор. Казаки заходили проведать, приносили гостинцы. Часто забегал Сашка Меренский и в красках пересказывал ночной бой с хунхузами.
Я ходил по горнице до сеней и обратно. Раны на бедре и боку ещё тянули, особенно в дождь. Хуже всего было с рукой: она всё время в лубках и на перевязи.
— Кость срастётся не раньше, чем через месяц, — заявил Юдинцев, меняя повязки. — Так что покуда ходи как есть.
Вечерами Степан Анисимович садился рядом и чистил оружие, или чинил сбрую. Тётка Поля пряла, Акулина Никитична иногда негромко играла старые песни, а Олег бегал ко мне за советами по луку.
Потом крестный с Огородником на «Сунгаче» ушли в Хабаровку. За старшего в станице оставили Албазова. Собираясь, Степан Анисимович хмурился и говорил, что в Хабаровке затеяли что-то большое.
После очередного осмотра Юдинцев разрешил мне пройтись по станице. Дожди всё не прекращались, улицы раскисли, колеи превратились в ручьи. Но сидеть в курене больше сил не было. Я решил навестить Сашу. Двигался уже сносно, без чужой помощи.
Накинул чекмень. Левая рука была под ним, пустой рукав заправил за пояс. Так и побрёл по раскисшей дороге к дому Нюрки. Ещё издали заметил, как Саша хлопочет у колодца.
— Бог в помощь! — крикнул я.
Она обернулась и подошла к забору.
— Андрей! — радостно выдохнула она, оглядывая меня с головы до ног. — А Степан Анисимович запретил тебя навещать. Мы с Нюркой каждый день вам козье молоко носим, чтобы ты быстрее поправился.
— Да уж, молочка я столько за всю жизнь не пивал, спасибо!
Мы постояли у забора. Дождь пошёл на убыль, потом стих. Ветер потянул тучи к сопкам, и на землю легли лучи летнего солнца.
— Представляешь, Андрей, я до сих пор в дедовом доме не была, — сказала Саша тише. — Сначала бой, потом слякоть эта. Да и Нюрка не пускает. Говорит, вот Андрей выздоровеет, тебя проводит. Так что давай поправляйся скорее.
— Стараюсь. Как ты тут обустроилась?
— Хорошо. Юдинцев сказал, что может меня в помощницы взять, лекарскому делу учить станет. Казаков-то он и сам обиходит, а я с казачками лучше управлюсь, коли толк из меня выйдет. А Нюрка просит ей с пчёлами помогать. Может, несколько дедушкиных ульев сюда перенесу.
Она улыбнулась, поправила выбившуюся прядь и собралась уходить.
— Обещала Нюрке с козами помочь. Баба Серафима себя неважно чувствует.
Попрощавшись с Сашей, я пошёл дальше, мимо пепелища, где раньше стояла кузница. Там вовсю кипела работа: казаки уже укладывали первый венец.
Ноги сами принесли меня к конюшне. У денника Беркута хлопотал станичный конюх Макар.
— О, Андрей! Живой! — обрадовался он. — Слушай, ты видел, какой у твоего Беркута чумбур? Я такой первый раз вижу. Расписан-то он не по-нашенски.
— Видел, Макар, — улыбнулся я, вспомнив вязь на коже. — Я его сам выбирал.
— Гожий чумбур!
Я погладил Беркута по шее. Жеребец ткнулся мордой мне в плечо и фыркнул, будто сердился за моё долгое отсутствие.
— Макар, оседлать его сможем? — спросил я.
— Отчего ж не сможем? Только ты, Андрей, смотри не падай. С такой рукой тебе, может, и не стоит в седло?
В тот день я впервые сел на Беркута верхом. Забирался я по приставной лесенке. Закинул ногу, скривился: бедро и бок ещё не до конца заросли. Уселся, взял поводья правой рукой и шагом выехал из конюшни.
Беркут шёл мягко. На станичной улице навстречу выскочил Сашка Меренский. Увидев меня верхом, он остановился как вкопанный и обошёл нас кругом.
— Ух ты! Вот это жеребец! — восхитился он. — Слушай, Андрей, мы тут с нашими сговаривались: как только дождь кончится, сразу на вечерку. Стало быть, сегодня и соберёмся. И ты приходи!
— Где решили?
— Да хоть бы и в реке! — рассмеялся Сашка. — Надоело всем киснуть по домам.
— Добре. А можно не одному?
Сашка захохотал.
— И Олега бери!
Мы проехали станицу из конца в конец. Я привыкал к Беркуту, а он, чуя моё состояние, шёл спокойно. За этот час у меня будто сил прибавилось.
Дома я переоделся в чистую рубаху, Олег прошёлся щёткой по чекменю и помог его натянуть. Небо расчистилось. Станица заулыбалась в вечернем солнце, воздух пах мокрой травой.
Я снова направился к подворью Нюрки.
— Пойдёшь со мной на вечерку? — спросил я Сашу у калитки. — Меренский сказал, молодежь собирается.
Она сперва отнекивалась: мол, не к месту ей веселье, да и людей пока стесняется. Но после недолгих уговоров всё же согласилась.
Вскоре мы шагали к выгону. С реки тянуло свежим ветерком. Левая рука была плотно примотана к груди под одеждой.
— Стой-ка, — Саша аккуратно подвернула пустой рукав и поправила его за поясом. — Вот. Так лучше.
— Благодарствую.
На выгоне, под старыми ивами, уже кипела жизнь. Парни дымили самокрутками и шутили. Девчата в ярких платьях и пёстрых платках смеялись и стреляли глазами на молодых казаков. На толстом бревне устроился Меренский с тальянкой.
Я поздоровался с нашими: Прохором, Илюхой Бортеньевым, Олегом. Саша осталась чуть в стороне, прислонилась к иве и стала поправлять платок.
Я встал неподалёку, осторожно опёрся плечом о дерево, чтобы не тревожить раны, и стал смотреть за ней.
Меренский сменил песню на более быструю. Молодёжь с визгом пошла в пляс. После «Ручейка» перешли на «Горелки»: пары разрывали руки, неслись вперёд, уворачивались от водящего. Грязь летела из-под каблуков, но никого это не смущало.
Потом гармонь перешла на хороводный мотив. Девчата начали собираться в круг, плавно ступая и заводя песню. И тут одна из них, бойкая, румяная сестра Прохора, пробегая мимо, ухватила Сашу за руку.
— А ну пойдём к нам! Чай, не чужая, чего стоять-то?
Саша попыталась отступить, но девчата сомкнули круг и втянули её в хоровод. Поначалу она опускала глаза, но круг двигался, песня лилась, голоса сплетались единый узор. Шаг за шагом скованность покинула ее, и Саша наконец улыбнулась.
Внезапно воздух разорвал грохот.