Страница 20 из 74
— Приговор вчера со стариками состряпали, печать свою поставил. — веско обрубил Денис Иванович, — поэтому ты давай с крестником побыстрее в Козловскую обернитесь. Дел у тебя и в Лончаково хватает, а ему с документами решать нужно.
— Добре, Денис Иванович. Надеюсь, дня за два управимся.
Крестный вышел из правления задумчивый. Мы направились на окраину станицы. Там, на утоптанном пустыре, местном плацу, собиралась учебная команда.
Степан Анисимович велел мне посидеть в теньке, а сам на ходу из заботливого дядьки превратился в строгого вахмистра. Над пустырем разнесся его раскатистый голос.
Увиденное я невольно сравнил со сборами малолеток в Червленой. Там в учебной сотне было почти полторы сотни сабель. А тут станица крохотная, от силы полтора десятка парней подходящего возраста. Зато каждому Степан Анисимович мог уделить внимание, и филонить не дозволял.
Примерно через час он загонял парней в хвост и в гриву, затем скомандовал передышку. Казачата, тяжело дыша, потянулись к бочке у ограды воды испить. Меня тоже заметили, перешептывались, бросая любопытные взгляды. Вчера многие видели, как «Сунгача» приставала к берегу и как я в рванье спустился на пристань.
Наконец двое направились ко мне. Один сухощавый, рыжий, с конопатым лицом. Второй, наоборот, плотный, крепкий, с курчавым чубом.
— Здорово живешь, — первым подошел рыжий и протянул руку. — Я Саня Меренский. А это Илюха Бортеньев. Слыхали, ты аж с Кубани к Кравцовым приехал. А еще говорят, у хунхузов в плену побывал. Брешут, поди?
— Слава Богу, братцы, — я спрыгнул с ограды и пожал руку. — Андрей Громов. Не брешут. Было такое, верстах в двадцати отсюда.
— И как ушел? — басом подал голос Илья. — Они ж, нехристи, говорят, глумятся над пленниками.
— Есть такое. Но нам случай помог, — спокойно ответил я, не вдаваясь в подробности. — Просто повезло.
— Ишь ты, «повезло», — раздался насмешливый голос за спиной Меренского.
К нам протиснулся рослый, плечистый казак лет восемнадцати, с проклевывающимися усами.
— Вы на руки его гляньте, братцы. Он, поди, и шашку-то никогда не держал. Хунхузы его, видать, сами отпустили, чтоб не ныл там. Неужто только языком молоть и можешь?
Вокруг повисла тишина.
Я прищурился, разглядывая новое лицо. Степан Анисимович стоял шагах в двадцати. Он прекрасно слышал задиру, но даже не собирался вмешиваться. И правильно делал. Авторитет среди молодежи мне самому зарабатывать надо.
Я перевел спокойный взгляд на рослого дурня.
— Могу и языком. Но им одним много не навоюешь. А если сомнение в словах моих имеешь, можешь прогуляться к тем хунхузам. Я тебе подробно объясню, куда идти.
Задира такого ответа явно не ждал и на миг оторопел.
— Да полно тебе, Прохор, — вполголоса вмешался Сашка Меренский. — Чего пристал к Андрею? На раны его погляди.
— Добре, — не унимался Прохор. — Давай проверим, каков ты в деле. Небось на Кубани чему-то да научился.
Он достал из ножен на поясе метательный нож и кивнул в сторону кедра, к которому был приколочен щит.
— С пяти шагов в яблочко попадешь? Или только языком чесать умеешь?
Прохор зыркнул на парней, сделал пять размеренных шагов от кедра и почти без замаха послал нож вперед.
Клинок провернулся в воздухе и с плотным стуком вошел точно в центр щита, где углем был нарисован круг размером с ладонь. По плацу прошел одобрительный гул. Прохор выдернул клинок и протянул мне.
— Нож метать тебе раны не помешают? Давай, покажи, чего стоишь.
Я молча взял нож, взвесил на ладони. Клинок сбалансирован неплохо. Шагнул к отметке, вскинул руку. Рану на груди потянуло, но терпимо. Темный круг на щите встал перед глазами. Расстояние плевое. Три оборота клинка.
Я понимал, что могу всадить его ровно в центр. Но зачем? Чтобы уязвить самолюбие в первый же день знакомства?
До встречи с дядькой Аркадием я, наверное, так бы и поступил. Но после случая на «Костроме», когда в горячке ударил ротмистра, стал думать раньше, чем махать руками. И тут лишнее внимание было ни к чему.
В момент броска я чуть увел кисть вправо. Лезвие с глухим стуком плашмя ударило в щит, звякнуло и отлетело в траву.
Прохор победно ухмыльнулся, но промолчал. А Сашка Меренский хлопнул меня по плечу.
— О! Наш человек! Не тужи, братец. Я уж год как пытаюсь, а все больше в белый свет как в копеечку. Научимся!
Парни одобрительно загомонили, и напряжение рассеялось.
— А ну смирно, желторотики! — рявкнул крестный. — Развели балаган, словно на ярмарке!
Малолетки мгновенно вытянулись и построились. Степан Анисимович обвел их взглядом и зыркнул на меня.
— А тебе, Громов, отдельный приказ нужен? На плацу у меня все равны. Раненый или крестник, без разницы. Ты в учебную команду еще не зачислен, оттого оружие хватать права не имеешь.
Он развернулся к строю:
— По местам! Коли силы лишней много, берданки в руки и три малых круга по-пластунски. Марш!
Парни дружно сорвались с места, а я остался наблюдать за ученьем. То, что поблажек не будет, я уже понял.
Солнце клонилось к верхушкам сопок, когда мы вернулись домой. Степан Анисимович умылся у рукомойника и изложил план на завтра:
— На рассвете выезжаем в Козловскую, Андрей. Здесь, в Лончаково, я тебе только временные бумаги выправить смог, а этого мало. Чтобы тебя в учебную команду внесли да на довольствие поставили, к окружному начальству надо. Заодно на телеграфе весточку дядьке Аркадию отбить сможешь.
— Вдвоем поедем? — уточнил я.
— С нами еще Макар Завьялов пойдет. Я тебе про него говорил.
Мы повечеряли. Степан Анисимович вышел на крыльцо, неспешно набивая табаком трубку. Я присел на ступеньки рядом, вдыхая прохладный вечерний воздух.
Со стороны улицы послышался дробный перестук копыт. У калитки спешился Юдинцев Роман Васильевич.
— Здорово вечеряли, Степан Анисимович, Андрей! — бросил он, подходя ближе, и уставился прямо на меня. — Слушай, Андрей, лесоруб тот живой остался. Уже в сознании. Я твою методу зафиксировал, и вот, держи. Это тебе.
Он открыл кожаный саквояж и протянул мне тяжелый сверток. Я развернул холстину. Внутри лежал хороший охотничий нож в кожаных ножнах. Сталь тускло блестела в сумерках, деревянная рукоять заканчивалась набалдашником в виде копыта какого-то зверя. Лося, кажется, или изюбря. В руке нож лежал отлично.
— Лесорубы просили передать, — улыбнулся Роман Васильевич, глядя, как я разглядываю подарок.