Страница 18 из 74
Глава 6 Станичный Робин Гуд
— Андрей, вставай!
Чужая ладонь опустилась мне на плечо. Тело среагировало моментально. Левой рукой я перехватил запястье, сразу выворачивая его на излом. Правая в тот же миг нырнула под подушку, пальцы судорожно начали искать рукоять револьвера. Пусто.
— Ай! Пусти, братуха, ты чего, ошалел⁈ — вскрикнул знакомый голос.
Я открыл глаза. Никаких хунхузов не было, надо мной стоял Олег, таращился испуганно, скривившись от боли. Я выдохнул и разжал пальцы.
— Прости, брат. Сон дурной приснился.
Олег потер покрасневшее запястье.
— Ну и хват у тебя, Андрюха. Ты, чаем, в кузне не работал? Подымайся, батя тебя велел будить. Идем умываться, да поснедать сядем.
Он выскочил, а я откинулся на подушку. Сегодня выспался по-настоящему. Впервые за эти дни подо мной была не мерзлая земля, не качающаяся палуба «Костромы», не пропахший потом постоялый двор и не почтовая станция, а настоящая постель.
Сел на край, и раны сразу напомнили о себе тянущей болью. Немного размялся, накинул рубаху со штанами и вышел во двор.
За порогом было свежо. Вчера я бродил по двору, от усталости почти ничего не замечая. Только кивал крестному, когда тот показывал хозяйство. А сегодня разглядел: курень у Кравцовых устроен ладно.
Под навесом, на чурбаках, стояла долбленая лодка. Видать, смолить приготовили. На высоких жердях сохли сети, рядом лежал здоровенный невод. Тут же на вешалах сушилась красная рыба.
В сарае виднелись сложенные аккуратным рядком рогатины, для охоты, должно быть, а рядом две остистые остроги для лучевой рыбалки и широкие снегоступы, обтянутые камусом.
В углу двора чернела громадная кедровая колода. Вся израненная, по всему видать, ножи и топоры в нее метали не первый год. Но меня удивили две стрелы, торчавшие из дерева. Выходит, у крестного и лук имелся? Или арбалет?
Я подошел ближе, выдернул одну стрелу. Оперение сделано недурно, древко ровное.
«Хвостовик», — всплыло в голове само по себе.
Раньше я такого слова не знал. Похоже, опять память Добрецова наружу просится. В последний раз тезка из будущего крепко ворвался в мою жизнь в хунхузском импане. Видать, для этого опасность нужна, а может, и еще что. Кто его разберет.
Я покрутил стрелу, подспудно почувствовал, что Добрецов и в этом деле что-то да понимал. Надо будет как-нибудь стрельнуть. Авось еще и лучником окажусь, вот потеха-то будет.
— Андрей, ты чего тут застрял? На-ка вот.
Олег протянул мне тряпицу и щепотку черного порошка.
— О, толченый уголь с солью? — я принюхался. — Моя матушка так же делала. Только она из вербы уголь пережигала.
— А у нас березовый, батя научил, — закивал Олег. — Потом, как поснедаем, живицы лиственничной пожуешь. Бабка говорит, от нее зубы словно китайский фарфор блестят.
— Уголек дело знакомое, а вот про живицу раньше не слыхал.
Обмакнув палец в угольную крошку, я прошелся по деснам и прополоскал рот. Толкнул вверх медный шпенек рукомойника. Ледяная струя окончательно смыла остатки сна. Я растерся жестким льняным рушником, осторожно обходя повязки, и пошел в дом за Олегом.
У печи, гремя ухватами, хлопотала Пелагея Александровна. За столом, набросив на широкие плечи суконный чекмень, сидел крестный. Из своего угла, кряхтя, поднялась бабка Акулина. Она зыркнула на Олега, тот уже шмыгнул мимо нее к лавке.
— Чего завертелся, егоза? Пошто Андрея ни свет ни заря поднял?
— Матушка, кто же службу нести будет? — усмехнулся крестный. — Некогда бока отлеживать, дел полно.
— Какая ему служба-то, Степан? Ты глянь, он же еле живой до нас добрался, прости Господи.
— Никто Андрея сегодня на коня сажать не собирается. Только к Денису Ивановичу все ж сходить надобно.
Бабушка перевела взгляд на меня.
— Ну, слава Богу, одна ночь, гляди, уже и на человека стал похож. Садись к столу, чего стоять-то. Вон Олег наш не зевает.
— Спаси Христос, Акулина Никитишна, — я почтительно поклонился всем домашним и сел на лавку.
Крестный мне подмигнул.
Посреди стола в глубоком глиняном горшке парила сдобренная маслом пшенная каша. Я отломил ломоть каравая и спросил:
— Степан Анисимович, я во дворе колоду приметил. То, что ножи да топоры метаете, дело понятное. А стрелы откуда? Неужто из лука стреляете?
— Глазастый ты, — усмехнулся крестный. — Ножи метать это я Олежку приучаю, а стрелы уж его баловство.
Он кивнул на сына.
— Наслушался баек про времена Ермака, да у гольдов-охотников насмотрелся. Поверье у них есть: ежели первого зверя не пулей взять, а стрелой, удача охотничья и воинская с тобою на всю жизнь останется. Вот он и стругает себе палки, хан уссурийский.
Олег не смутился, только усмехнулся. С самоиронией у него, похоже, все было в порядке.
— Андрей, а скажи… Правда, что ты с маньчжурами в рукопашную сходился? Страшно было, когда они на катер лезли? — вдруг спросил он.
— Было дело. Да особо рассказывать не о чем. А страшно, конечно, было. Много их на нас тогда неслось, на всех свинца не хватало.
— Отставить пустой треп! — осек его Степан Анисимович и нахмурился. — Ешь давай, не мели языком лишку.
Олег зарделся и принялся работать ложкой. Крестный озвучил план на день:
— Как поснедаем, дуй к фельдшеру Юдинцеву на перевязку. Потом ступай в станичное правление.
Он окинул взглядом мою рубаху и покачал головой.
— Только в таком виде по станице шастать не след. Олег, дай пока брату свою справу.
Крестный снова посмотрел на меня:
— Пока в этом походишь, а там закажем по размеру. Сначала с Огородником переговорить надо.
Я переоделся в бешмет и шаровары. Одежда была чистая, Олегу шитая на вырост, потому пришлась мне почти впору. На голову надел черную папаху с темно-зеленым суконным донцем, затянул ремень, натянул ичиги. Видок получился тот еще, но уже не оборванец. После тряпья, в котором я ступил на этот берег, и это было почти роскошью.
Во дворе бабка Акулина, повязав голову темным платком, колдовала над грядками. Татьянка носилась с лубяным решетом, полным зерна. Кормила кур, утят и гусей, особенно яростно отгоняя самых наглых от пернатой молоди. На одного гусака, норовившего ущипнуть ее за босую ногу, девчушка прикрикнула так звонко, что тот отпрыгнул в сторону, захлопав крыльями.
Я спустился с крыльца и направился к конюшне. Олег сидел на чурбаке, зажав коленями пересохший кожаный хомут, и усердно натирал его жиром.