Мороз и пепел

31

Пересекая Большую площадь, Трокич отметил, что фонтан Колодезный шлейф, или Морской змей, как его еще называют, принял под снегом новые очертания. Вызвавшая горячие споры скульптурная композиция Элизабет Тоубро уже несколько лет будоражила местную общественность, многие жители Орхуса и члены городского совета требовали, чтобы ее переставили в другое место, потому что она уродует площадь. Но когда прикинули, во сколько обойдется переустановка, многие критики махнули рукой на этот, с позволения сказать, шедевр. Трокич же, который в искусстве ничего не смыслил, не говоря об отсутствии к нему малейшего интереса, настолько привык к этому несуразному сооружению, что забыл, что когда-то его и вовсе не было в архитектурном ансамбле площади.

В витрине книжного на Большой площади мелькнула темноволосая женщина, и Трокич резко нажал на тормоз. Узнав Сисель, он почувствовал укол раздражения. Он не любил, когда в разгар расследования возникали помехи в виде соблазнительных женщин, и уже собирался тронуться с места, но тут Сисель вышла из магазина.

– Что, дела вернули тебя в цивилизацию? – насмешливо спросила она.

Сисель положила пакет с книгой в сумку и надела перчатки.

– Хотела проветриться, а заодно и пообедать где-нибудь подальше от работы.

То, что произошло в следующую минуту, Трокич никак не мог объяснить, но он вдруг будто со стороны услышал, что сам приглашает Сисель в кафе.

– Может, пообедаем в «Йордене»? Заодно расскажешь мне о Морслете, согласна?

– С удовольствием!

В кафе негромко играла композиция «Тащимся»[15] группы «Инкубус». Глубоко прочувствованная тема, медленная, тягучая мелодия, прекрасная гитара, мечтающая вырваться из лап одиночества. Сильная вещь, одна из немногих, которые трогают за душу и при звуках которой у Трокича томительно сжималось сердце. Ему вспомнилась его последняя пассия. Юрист, миловидная блондинка, стриженная под пажа, с зелеными глазищами, которую он встретил в суде теплым августовским утром, продуваемым беспечными летними ветрами. Через три месяца она, рыдая, сообщила, что уходит от него, довольно бестактно, на его взгляд, заявив, что Трокич, может, и способен на глубокие чувства, но, видимо, еще не определился, кому доверить роль счастливицы, которой он позволит вытащить его из задницы, в которую он себя так старательно загнал. Трокич не удерживал ее, но потом дольше обычного грустил, оставшись без приятного и устраивающего его общества. Она была очень естественна в движениях души и тела и отдавалась ему с необычайной искренностью и ненасытностью. Но до него довольно быстро дошло, что он не в силах дать ей ощущения общности и близости, в котором она нуждалась. На прощание она произнесла слова, давшие название одной из композиций «Инкубуса». Goodbye. Nice to know you[16].

Что-то в сидящей напротив женщине пробудило в Трокиче любопытство. Похоже, на данный момент у нее не было мужчины, но при этом она никоим образом не проявляла желания обзавестись им в его лице. Обычно женщина взглядом или каким-то иным способом старается обратить внимание собеседника на свою женскую сущность. Не то чтобы Трокича задевало, что она не проявляла по отношению к нему ничего большего, чем обычный человеческий интерес. Прошло совсем немного времени после расставания с юристкой, и он вполне мог бы без этого большего обойтись, но все же… Возможно, она не во все свои дела его посвятила. Умолчала, к примеру, о несчастной любви. А может, ей вообще сейчас мужчина не нужен. Все же надо признать, что серьезные отношения сильно осложняют жизнь. А может, ее мужчины вообще не интересуют, может, она лесбиянка или бисексуалка, или как там они еще называются. Он украдкой перевел взгляд с ее лица на две приятные округлости под черной хлопковой блузкой. Казалось бы, чего проще спросить напрямик, но нет, такие банальные действия вызывали у него состояние, близкое к панике.

– Как продвигается диплом? – спросил он, чтобы как-то начать разговор.

– Пребываю в ожидании серьезного прорыва, – подмигнула Сисель. – Вдруг, думаю, он ко мне на стол с неба свалится.

Заказ принесли быстро. Официантка поставила перед ней тарелку с огромной порцией салата. Трокичу достался клубный сэндвич.

– А почему ты морской археологией занялась? Или тебе на суше неинтересно?

– Интересно, конечно, я в раскопках на суше иногда тоже участвую. Особенно когда в этих краях что-нибудь исследуем. Всегда, когда начинается новое строительство или где-то копают, что-нибудь непременно попадается прекрасное. Ну вот, когда возле храма Богоматери деревья высаживали, наткнулись на могилу двух– или трехлетнего мальчика, который умер от рахита.

– Ну и возле речки, я думаю, тоже?

– Точно. Когда берега укрепляли, нашли остатки старых береговых укреплений и какой-то конструкции, возможно, бывшей пристани. Но самое захватывающее – это когда находим что-то из времен викингов. К примеру, их хижины. Такое ощущение, будто время пронизывает тебя. Или словно оно вдруг исчезает. Вся история того периода лежит у нас под ногами.

– В общем, мы с тобой оба копаемся в прошлом, ищем вчерашний день, – подытожил Трокич, гоняя по тарелке остатки сэндвича.

– И находим следы, – подыграла ему Сисель и впервые взглянула на него с искоркой в глазах. – Кстати, насчет следов. Как продвигается расследование?

– Через пень-колоду.

– История повторяется, надо же…

– Не понял, ты о чем?

– Ну как же, опять тело мальчика нашли в речке.

– Я, наверное, не в курсе, просвети.

Сисель отложила нож и вилку и вытерла рот салфеткой.

– Это очень давно было. В речке нашли тело мальчика.

– В Гибер О?

– Ну да.

Она скользнула взглядом по красным стенам, увешанным французскими постерами.

– Кажется, это случилось в начале семидесятых. Точнее не скажу. Полиция утверждала, что мальчик покончил с собой, бедный ребенок. Такая вот трагедия. Ему и одиннадцати не было. Слишком мало, чтобы лишать себя жизни. Многие тогда поражались. Это еще до моего рождения произошло. Мама мне об этом рассказывала.

– Я раньше об этом не слышал. А как звали мальчика?

– Имени я не помню. Кажется, на «ай» начинается.

Припоминая, она устремила взгляд куда-то вдаль.