Помолвка с препятствиями

Глава 46. Линия защиты

Жанетт

Письмо лежало на столе поверх чертежей, придавив угол будущего сеновала. Обыкновенный лист, исписанный сухими строками, а у меня стыли пальцы, будто от него тянуло сквозняком.

– Похищение, – произнесла я севшим голосом. – Генри, тут ведь речь уже не об оскорблении семьи, это подсудное дело.

Женщина, сбежавшая из дома, здесь считалась имуществом, покинувшим владельца. А мужчина рядом с ней – вором. Кому поверит суд: графу, оскорбленному отцу, за которым маячит тень герцога, или паре, обвенчавшейся в деревенской церкви без родительского благословения?

Я ждала, что письмо полетит в камин. За месяцы бок о бок я изучила гнев Генри во всех проявлениях.

Вместо этого он еще раз внимательно перечитал письмо и спокойно отложил его в сторону. Из-под загара коневода с окраины проступил прежний лорд Рокуэлл, которого с детства натаскивали на интриги и войну за наследство.

– Он блефует.

– Откуда такая уверенность?

– Обвинение в похищении – пустая угроза, – произнес он с ледяным спокойствием. –Вам двадцать три года, Жанетт. По закону вы совершеннолетняя женщина и не нуждаетесь в чьем-либо благословении или разрешении опекуна для вступления в брак. Венчание состоялось, бумаги подписаны, свидетели есть. Ни один церковный или светский суд не примет этот иск к рассмотрению.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как разжимаются невидимые тиски на горле.

– Значит, он не сможет нас развести?

– Не сможет. А что касается земель. – Он потер переносицу, и по его лицу прошла тень. – Жанетт, мне придется сказать вам вещь, которая, вероятно, будет вам неприятна, и за которую мне до сих пор стыдно. Но вы должны об этом знать, так как в ней – ключ.

Я села напротив. Он помолчал, собираясь, потом заговорил:

– Год назад, когда отец объявил мне о помолвке, я решил, что речь идет о Флориане. И обрадовался, считая, что жена мне нужна лишь для украшения гостиной. – Желваки на его скулах напряглись. – Таким я был тогда, и не стану делать вид, что подобного не случалось.

– Я знаю, каким вы были, Генри, – тихо сказала я. – Сейчас это уже не имеет значения.

Он коротко взглянул на меня и продолжил:

– Но отец тогда меня поправил. И его слова важны. Он сказал, что земли у Южного тракта записаны в приданое от первой жены графа и принадлежат именно вам, Жанетт. И добавил: Сент-Клэр никогда не уступит эти земли просто так – и не отдаст их иначе, чем через брак старшей дочери. Понимаете? Мой отец, готовясь к сделке, изучил бумаги вашей матери еще тогда. Если бы существовала хоть щель – дарение, продажа, переуступка, – герцог выкупил бы эти земли у вашего вечно нуждающегося отца напрямую и не городил бы огород с помолвкой.

Генри подался вперед и постучал пальцем по письму.

– А теперь смотрите, что делает граф. Он не подает в суд – он извещает, что намерен подать. Он не оспаривает брак – он объявляет, что оспорит. Это не ультиматум, Жанетт, а пугало в поле. Он тянет время и берет нас на испуг, надеясь, что мы дрогнем и побежим договариваться, а он выторгует себе еще немного отступных. Блеф, но опасный, потому что мы не знаем в точности, что написано в бумагах вашей матери. И он рассчитывает на то, что не узнаем.

– Значит, нужно узнать.

Он кивнул.

– Брачные контракты такого уровня регистрируются. Оригиналы хранятся в архивах Канцелярского суда. Нам нужно вернуться в Лондон.

***

Простых смертных к архивным хранилищам Канцелярского суда не подпускали, но у нас был Ричард.

Маркиз Данбар, вырядившийся по такому случаю с особой столичной тщательностью, провел нас сквозь строй клерков, как ледокол сквозь весенний лед. Он ронял имена, титулы и небрежные упоминания о «деле, в котором заинтересованы уважаемые люди», расписался в трех журналах, очаровал старшего архивариуса и добыл нам пропуск в хранилища, а сам остался в приемной – «отвлекать церберов и пить их отвратительный чай, я жертвую собой, цените».

Залы уходили вглубь здания одной бесконечной анфиладой. Пахло вековой пылью и мышами.

– Регистрационные книги по графствам, – Генри уверенно свернул в нужный проход, скользя взглядом по корешкам. – Год бракосочетания ваших родителей?

Я назвала. И следующие несколько часов открывала для себя нового Генри Рокуэлла.

В этом царстве крючкотворства он чувствовал себя как рыба в воде. Fee tail, remainder, jointure, trustees of the settlement – для меня звучали, как заклинания на мертвом языке. Генри пролистывал эти страницы, как расписание дилижансов.

– Чему вы удивляетесь? – хмыкнул он, поймав мой взгляд поверх стопки томов. – Меня с шести лет мучили латинскими глаголами и прецедентным правом. Наконец хоть какая-то польза от моего образования... Так. Не тот год. Дайте следующий том.

Мы работали слаженно, как на конюшне: я таскала с полок пыльные фолианты и искала по индексам фамилию, он вгрызался в найденное. Пыль оседала на рукавах, скрипела на зубах. За узкими окнами начало темнеть, клерк дважды приносил свежие свечи и намекал на закрытие – Генри, не поднимая головы, ронял «мы работаем с разрешения господина старшего архивариуса», и клерк испарялся.

К исходу четвертого часа, когда фамилии уже начали расплываться у меня перед глазами, Генри вдруг перестал листать.

– Вот. Сент-Клэр, Бенедикт, граф. Брачный контракт, год совпадает. Невеста... – он поднес лист ближе к лампе, разбирая выцветшие чернила, – Элинор Уитком. Ваша мать?

– Элинор... – Я повторила имя, и чужая память отозвалась: запах лаванды от рукава, шепот над детской макушкой. – Да. Ее так звали.

Документ подняли из хранилища – плотные листы пергамента, прошитые шнуром, с гербовыми печатями и подписями свидетелей. Генри придвинул лампу и повел по строкам, беззвучно шевеля губами. Я следила за его пальцем, как за стрелкой компаса, – и заметила, где он остановился.

– Жанетт. Слушайте.

Он читал вслух: