Изменитель

— На бумаге все так, как и заключил Робеспьер. Но мы-то знаем правду: люди никогда не будут равны и никогда не будут свободны. И не потому, что есть злодеи, которые лишают их свободы, а потому, что свобода эта им не нужна вовсе. Им нужно что-то осязаемое и вкусное, похожее на торт «Прага». Это они понимают, а то, что ты говоришь, – это сказки бабушки Арины. С пирожками очень вкусно, а без пирожков – полная ерунда.

— Увидите, так и будет. И этот рай наступит вопреки вашей воле – просто изменится время, – твердо и спокойно заключил Толик.

— Лучше пусть меня убьет мой тусклый бог, чем я буду жить с твоим сияющим дьяволом, – прервал тираду зятя тесть.

— Ну конечно, – съязвил Толик. – Конечно, мракобесие вам милее свободы.

— Будем честны – люди испытывают потребность в подчинении, любят ярость ослепления и удовольствие преклонения колен. Культура, гигиена и добровольный мазохизм – это рабский хомут, который дал людям все, что они называют благом. Даже воск церковных свечей, не будь он замешан на крови добровольных мучеников, не стоил бы ничего.

— Я даже не сомневаюсь в правилах вашего рая – он всегда будет слишком жесток со многими, случайно попавшими туда.

— А ты сам-то разве не видишь, что инстинкт свободы сомнителен? Что всему голова спартанский дух? И если этот хомут не набросить на хитрых и желчных скептиков..

— И что же останется, если все-таки не набросить? – вскипел Толик.

— Останется бесконечное сожаление и пустота, – заключил дон Балтасар.

Тесть как-то поник на этой фразе. Нет, он не уступил ни пяди, но и не стал, как обычно, добиваться полного триумфа над зятем. Он просто ушел в себя. И Кармен это заметила.

— Что-то случилось? – спросила она.

— В моем возрасте нужно думать о будущем, в том числе и о том, что ведет нас на посмертный пир героев, – пояснил Балтасар.

— Разве такой может быть? – удивился Толик и съехидничал: – Это ведь предрассудки, которые партия всегда осуждала. Кто, как не она, нам всем внушила: Бога нет!

— Мой коммунизм – это моя вера. Она личная и никакая иная. Мои дни сочтены, все жертвы принесены, и теперь остается только уповать на время, что отпущено. Но когда произойдет то, чего не избежать, я верю, что мои красные ангелы укроют меня знаменем валенсийских добровольцев и пропоют «Интернационал».

Сказав это, дон Балтасар вышел из гостиной.

— Торжествуй – ты опять скомкал праздничный ужин, – сказал Кармен мужу.

Но Толик подошел и, ничего не говоря, обнял ее. Поцеловал. И сейчас, после всего, что случилось, почувствовал такую любовь, какой и не было раньше. Ему стало стыдно за свою глупейшую измену и похоть. Но что сделано, то сделано.

— Прости меня, Кармен, за все, – сказал он так доверительно, что Кармен сама поцеловала его. – Если можешь, научись прощать авансом.

— Авансом? Что это за идея? А ну-ка расскажи, – удивилась Кармен.

Но муж ее просто улыбнулся – и именно сейчас он показался ей тем самым рыцарем из календарной легенды.

В этот момент из комнаты отца послышался звук падения. Они обернулись на дверь.

2

Когда Кармен и Толик вошли в комнату дона Балтасара, они увидели, что тот лежит на полу. Тесть был хоть и без сознания, но жив. Толик схватил нашатырь, стоявший тут же на тумбочке, и поднес к его носу. Старик заводил головой. Кармен стояла в оцепенении.

Толик положил тестя на диван. И только тогда Кармен встряхнула головой, по-житейски утерла слезу и позвонила в кремлевскую поликлинику, к которой отец был прикреплен и которая находилась в двух шагах, на Сивцевом Вражке. Уже через пять минут оттуда пришел врач. Он, осмотрев дона Балтасара, вызвал скорую.

В ожидании машины Кармен о чем-то говорила с доктором. Тот предполагал инсульт. Беседа поглотила обоих, а Толик заметил, что Балтасар сжимает в кулаке какую-то бумагу. Он вынул ее и, разгладив, увидел, что это тонкий рисунок индейского идола, исполненный на гербовой бумаге.

Раздался звонок. Врач и Кармен переглянулись, а Толик машинально сунул рисунок в карман.

— Ну вот и скорая! Не волнуйтесь, подымем вашего отца, – сказал врач Кармен.