Изменитель

Толик уже не слушал рассуждения Эдисона, а с подозрением рассматривал зал тон-студии Мосфильма: огромный киноэкран, ряды пюпитров и стульев, дирижерский помост. Но особенно странно смотрелась застекленная и отделенная от зала окном рубка звукорежиссера: там не было света, она пустовала. Но черный прямоугольник окна притягивал взгляд Толика, и он не мог сказать почему.

Пространство за стеклом внушало нервное чувство присутствия неизвестного, кого-то, кто преднамеренно напоминал о себе, подавая импульсы из-за стеклянной прозрачной перегородки у пульта звукорежиссера. Теперь это неявное существо возникало в намеках, в недосказанности и даже в прямых напоминаниях. Сущность пронизывала зал и адресовала акценты именно ему. Но почему? (Я очень хорошо помню этот момент во время нашего разговора на лоджии в Гаване. Тогда Толик осекся, посмотрел на меня смущенно и спросил: «Вы не считаете меня сумасшедшим?» Я сказал: «Нет». И он продолжил.)

— А давно тебе пришла в голову эта идея с опозданиями и квинтой? – спросил Толик композитора.

— Вчера, когда в Москву приехал знакомый дирижер с Чикагским оркестром и мы обсуждали наши планы, он рассказал о том, что был в Мексике и там слышал историю о Боге детей. А что, собственно?

— Мне хотелось кое-что проверить, – сказал Толик, – иногда так бывает. Кажется, что это, ну, что-то типа дежавю.

— Составлена программа ежегодного концерта Domaine musicale во Франции. В этом году исполнят произведения лишь трех авторов: Веберна, Эдгара Вареза и меня. Там состоится первое полное исполнение «Цветочных войн» за пределами СССР. Ведь я тебе, кажется, говорил об этой вещи? – настаивал Эдисон.

«А может быть, у меня шизофрения и события последних дней и выходка в музыкальной редакции – это следствие распада личности, – думал Толик, – и здесь ни при чем какой-то там.. Тонакатекутли..»

Тяжелая дверь в студию резко отворилась, и порыв ветра опрокинул все пюпитры в зале. Толик с удивлением оценил это событие, которое раньше бы даже и не отметил. Он решил собрать партитуры.

— Не подбирай, музыканты сами разберутся, – сказал Эдисон. – А то уходят курить, а дверь плотно не закрывают, вот и получается сквозняк.

— Сквозняк? – удивился Толик. – А откуда здесь сквозняк?

— Старая советская система, еще при Сталине делали этот зал и как-то так спланировали, что здесь всегда сквозняк.

Эдисон пошел закрывать дверь, но, не доходя до нее, обернулся.

— Ты чем-то расстроен, испуган?

— У меня был разговор с одним кошмарным неврастеником – короче, с моим тестем..

— А, старое сталинистское чудовище.. – посочувствовал Эдисон.

В этот момент дверь с грохотом закрылась.

— И еще меня выперли с Пятницкой, – признался Толик.

— И как будешь теперь жить? Хочешь, я поговорю с Инцкирвели и ты станешь его секретарем? Ему сейчас такой очень нужен. Он же готовится к премьере «Красного Октября», и цековские бонзы со Старой площади замучили его инструкциями..

— Ну, если ты мне дашь рекомендацию, я буду рад и такому повороту судьбы, – сказал Толик и обернулся на черное прямоугольное окно звукостудии.

2

Толик вышел из проходной Мосфильма и решил не дожидаться троллейбуса до Киевского, а поймать такси. На его счастье, у остановки притормозила «шкода» и девушка за рулем спросила:

— Вам куда?

— До вокзала, – ответил Толик, и они поехали за трешку.

— Вы работаете на Мосфильме? – поинтересовалась блондинка.

Возможно, если бы девушка была потусклее, Толик сказал бы правду, но он решил сказать: «Да».

— А кем, если не секрет?

— Я композитор. Сейчас пишу музыку для чудесного детского фильма «Аленький цветочек». И столько, знаете, проблем с этими бездельниками-оркестрантами. А мне ведь нужно побыстрее все закончить и уехать на фестиваль в Дармштадт.

— Там будет премьера «Аленького цветочка»?

— Да ну что вы! Смеетесь? Там будет исполняться моя оратория «Цветочные войны» в жанре микрохроматической музыки.

— «Цветочные войны»? Как интересно! – включилась девушка. – Это, наверное, уже по Гансу Христиану Андерсену?

И тут уже Толик начал врать в открытую. Он прямо из воздуха и рассказов Эдисона слепил себе фантастическую судьбу и ошарашил шофершу каскадом достижений. Его монолог был смесью самолюбования, желания блеснуть фразой и желания соблазнить девушку прямо сейчас, прямо здесь спровоцировать ее к немедленной близости. Она была просто потрясена. А Толик был потрясен своим перевоплощением, и так сильно, что, только когда они подъехали к Киевскому, он спросил:

— А как вас зовут-то?

— А зачем вам? – насторожилась шоферша.

— Сходим в Дом композиторов или в Консерваторию на концерт Рихтера, – предложил Толик.

— Света, – ответила красотка и сама пролепетала цифры телефона, а затем добавила: – А ты занятный. Давай посмотрим друг на друга поближе.

— Расстояние обсудим при встрече, – ответил он и вышел у башни Киевского вокзала.

Секс был для Толика вожделенным искушением. А стратегией он владел головокружительно. Еще до знакомства с Кармен он влюбился в известную теннисистку. Их роман развивался так стремительно, что она пригласила его на дачу, чтобы познакомить со своей сестрой и еще не достигшей сорока мамой.

В тот воскресный день, пока невеста хлопотала на кухне и звонила подругам, Толик, гулявший в саду, сумел «уговорить» и маму, и сестру. Потом, когда они вчетвером пили чай в садовой беседке, вся их болтовня была пропитана смыслами, которые были полностью доступны только Толику, и он переглядывался со всеми.

(В гаванской беседе мы с Толиком достигли предельной откровенности. И тому способствовал ром, принесенный Эмилио. И тут надо сказать, что каким-то образом моему визави удалось восстановить туманные страницы из темного прошлого тестя и Блэкстона-Соколова, поэтому в истории и возникает его странный образ.)