Изменитель

Разгоряченный тесть принялся вспоминать прошлое и всех, кого считал образцами и иконами, которые всегда были «лучше него». Овеянные легендами и лаврами настоящих людей, они мерцали, как двойные звезды. И дону Балтасару доставляло удовольствие говорить об этом нерадивому зятю, выставляя его хилым нытиком и беспомощным недоумком. Каждое его обвинение звучало как вердикт революционного трибунала.

Толик знал, что друзья тестя и вправду были пламенными революционерами такого огня и жара, что от них можно было прикуривать. Но дежурные фразы и надменная бравада раздражали его, особенно когда тесть, традиционно игнорируя его присутствие, говорил с дочерью так, как будто зятя в комнате не было вовсе, и поносил самыми последними словами.

— Hasta ahora compadezco que has vinculado la vida a este trasto..– увещевал дочь дон Балтасар.– A él las pequeñas mirillas, que corren del traidor..

— Глазки у меня не маленькие, – взорвался Толик. – Я давно прекрасно понимаю и говорю по-испански. Я люблю Кармен.

И тут тесть взорвался.

— Значит, у тебя маленькое сердце! А это одно и то же! Своим наглым враньем, антисоветчиной и музыкальным сионизмом ты погубишь мою дочь!

Дон Балтасар с размаху треснул Толика ладонью по щеке, он от удивления подскочил и машинально отер нос – оттуда бежала кровь.

— Черт, мне плохо, – сказал тесть и повалился на диван.

Кармен схватила валидол и тонометр, сунула отцу в рот таблетку, затем быстро застегнула манжету аппарата на предплечье отца, приставила стетоскоп, сказала, глядя на шкалу:

— Давление высокое..

— А кто меня будет жалеть? – воскликнул Толик, утирая идущую из носа кровь.

— Я пожалею тебя, мой пупсик! – зарыдала Кармен и устремилась уже к мужу.

Но именно в этот момент в дверь позвонили.

Позвонили так, как звонят чужаки.

Кармен пошла в прихожую и вскоре вернулась и уставилась на дона Балтасара.

— Отец, это к тебе. Какой-то неизвестный человек. Я оставила дверь на цепочке..

— Без приглашения приходят только свахи и гробовщики, – серьезно сказал Толик.

— Много ты знаешь про тех, кто «без приглашений»! – рявкнул дон Балтасар и сказал Кармен решительно: – Пусть войдет!

В гостиной появился пожилой мумифицированный фитиль с выпученными рачьими глазами. Тот самый, из цековской гостиницы, где выпивали Толик с Сосновским. Фитиль сразу заметил окровавленный платок Толика, который тот уронил на пол.

Сам вид незнакомца заставил дона Балтасара насторожиться: было очевидно, что тесть узнал его.

— Пройдемте в мой кабинет, – предложил он без вопросов.

Гость кивнул, и они мгновенно скрылись за дверью.

Толик и Кармен услышали, как дон Балтасар запер дверь на ключ, чего раньше он никогда не делал, и переглянулись.

Но так совпало, что в этот же миг зазвонил телефон и Кармен убежала на кухню. Пока она с кем-то там болтала, а болтать она могла часами, Толик вынул из футляра тонометра стетоскоп и, подумав, приложил его к стене, смежной с кабинетом тестя..

5

Голосом с органными глубокими нотами в нижнем регистре незнакомец пугающе произнес:

— Вы, я думаю, знаете, зачем я пришел. Речь пойдет о íеì.. И о íеì.

— О Соколове? И о íеì? – зашептал, уточняя, дон Балтасар.

— Все вы знаете.

— Я не все знаю, а все, что знаю, и правда могу рассказать. Но только то, что знаю. Только это, не больше. К тому же несколько записок лежат уже тридцать лет в общем отделе ЦК и у вас в управлении! И в них я описал все, что знаю, или почти все, что не забыл. Вас опять это интересует?

— Мы об этом не забываем.

— Вы?

— Мы.

— Значит, вас много.

— Не виляйте! Начнем по порядку. Как к вам лучше обращаться?

— Балтасар Балтасарович.

— Так как все это было-то, Балтасар Балтасарович?

— Дайте подумать!

В комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Балтасар собрался с мыслями.

— Знаете ли вы, что в Испании есть такой обычай, когда два тореро выступают с одним плащом? Почему они так делают? Они же умные ребятки! Ну, может быть, потому, что бык, с которым они бьются, в сущности, не бык даже, а истинный дьявол, от которого исходит запах лютой ненависти, да такой, что все вокруг искрит! – вдохновенно вещал дон Балтасар. – Мы с Соколовым были такими тореро. Он, конечно, был тореадором покрупнее, поярче, лихой. Я же, скорее, на подхвате. Но в день, когда мы познакомились, я понял, что наши судьбы связаны корабельной канатной бухтой.

Что за чудовище было против нас обоих? Не троцкисты и не фашисты! И не левиафан, сожравший страдальца Иова. Таким чудовищем была сама история, которая закаляла нас.

Я хорошо помню тот день в Валенсии, когда уже после сиесты на улице пели «Интернационал», шумел митинг, а у нашего ЧК вдруг скрипнули тормоза лимузина.

Соколов вышел из машины, направился прямо ко входу со стороны площади и попал в здание через двери, над которыми в маленькой нише была статуя святой Урсулы, исцеляющей больных детей и покровительствующей в случаях смертельной опасности. Я придаю этому особый смысл не потому, что я в это действительно верю, а потому, что меня так наставляли в детстве и это ничем не изжить. И потом – мир сам способен подавать нам знаки грядущих событий, хотя в силу природной лени мы видим их не всегда или, точнее, всегда не видим.

Ну и вот я слышу, как Соколов поприветствовал часового, как скрипнула древняя монастырская дверь и застучали по лестнице каблуки, все ближе и ближе к порогу нашего кабинета.

Знал бы я тогда, что за история начиналась..

Был такой Тито Гоби, итальянский баритон, и пел он всякие сусальные ариеттки. У меня в ЧК Святой Урсулы (там раньше учились наши попы) было несколько его пластиночек, которые я слушал в часы, не занятые работой. Так же было и тогда. Слушая пластинку, я ждал, когда из комнаты для допросов появится мой напарник Хименес по кличке Серебряная Голова. Так его звали, потому что в бою под Мадридом ему осколком раскроило голову и гениальные врачи поставили ему серебряную скобу. Контузия сделала его слегка придурковатым, а от нашей нервной и истеричной работы его руки покрылись кровоточащими язвами.

Когда я сменял Серебряную Голову, обработавшего какого-нибудь мерзавца, который испытал на своей шкуре гнев коммуниста, я приходил уже на готовенькое.

И вот тогда очередной фашистик давал мне признательные показания, а я все фиксировал и говорил ему вкрадчиво и мягко-мягко: «Послушай, Пепе, а все ли ты мне рассказал? А? А может, ты и вправду что-то забыл? Я не буду сердиться, если ты сообщишь мне это на ушко. Можешь говорить, но только разборчиво. Я должен все понимать».