Страница 7 из 28
Жена
Это был удачный брак. Супруги Руэгг жили в деревне и занимались разведением скота. Жена, ее звали Гретель, была женщина осторожная и осмотрительная. Возможно, в юные годы, до замужества, она испытывала некоторый интерес к окружающему миру, но позже этот интерес очень быстро пошел на убыль, а со временем угас совсем. У нее и так дел было по горло: сначала ферма, а потом еще и дети. Три дочери. Они появлялись на свет каждые два года, как по часам. В тридцать пять лет Гретель могла гордиться своим материнством. Телились ее коровы, рожала она сама. Но если коровам, по-видимому, была безразлична их собственная судьба, Гретель думала о будущем с тревогой. На ее жизнь легла тень, это мучило ее, омрачало ее счастье. Всякий раз, как муж Гретель видел в колыбели девочку, он закрывал лицо своими большими, сильными руками и кричал: «Мы прокляты!» Так он кричал и в третий раз. Все слышали его жалобы, и батраки, работавшие на ферме, и коровы, и окрестные поля. Словно зловещий вихрь, свивающий в венки колючие сухие ветви, подхватил этот разгневанный голос и донес его до самой границы с Чехословакией. Голос Отто Карла Руэгга.
Окрестные поля не ответили на его жалобы, голос какое-то время побродил по равнине, а затем умолк. Коровы, испуганные этим воплем, насторожили уши. А старая служанка, работавшая еще у родителей Отто, улыбнулась — не ртом, а одними глазами. В них блеснул странный свет, от которого морщинистое лицо вдруг ожило и покрылось нежданным румянцем.
Обращаясь к жене Отто, служанка называла ее gnädige Frau[1]. С первого дня она невзлюбила молодую хозяйку. Та была в свадебном платье, спесивая разряженная крестьянка с молочно-белой кожей, с цветами и шпильками в волосах. Шлейф платья волочился по земле, которую только что разрыхлили и удобрили. Господа начали танцевать. Батраки тоже танцевали, а она, верная служанка, сидела на деревянной скамье. По этому случаю она надела платье, которое ей когда-то подарила мать Отто, длинное, до щиколоток. Она сидела, плотно сдвинув ноги в черных туфлях со шнурками. Руки она скрестила на груди и обхватила локти ладонями.
Вечером она помогла хозяйке раздеться. Супружеская спальня была вся уставлена цветами, от их запаха мутило. В окно виднелись ограда скотного двора и равнина. Старая служанка взяла свадебное платье и вышла за дверь, прижимая к себе этот легкомысленный и порочный ворох кружев.
Можете называть меня Гретель, сказала хозяйка. И если вы не против, будем на «ты». Она восторженно стиснула руки, зачарованная свадебным торжеством. Она была так счастлива. Гретель хотелось обнять старую служанку, она так и стояла, стиснув руки; возможно, служанка не осмеливалась обратиться к ней на «ты», но Гретель настаивала, упрашивала, полная волнения и счастья. Отто столько рассказывал мне о вас. Старуха смотрит на нее холодным взглядом. В этом доме она служила старшему поколению хозяев, выполняла их приказания, но не разделяла их счастья. Счастье и благополучие тогда не принято было выставлять напоказ. Поскольку она повиновалась хозяевам во всем, то в ее обязанности входило радоваться, если у них был для этого повод, и несколько раз она и правда порадовалась. Когда родился Отто Карл, первый и последний хозяйский сын. Она порадовалась первому и последнему. Мать умерла во время родов. И старуха стала тенью покойницы. Если от покойников остаются неисполненные желания, тени могут сделать их своими. Она самолично пошла выбирать в деревне кормилицу для Отто Карла, крестьянку, у которой было больше всего молока.
Новобрачные отправились в свадебное путешествие. А старуха забрала из спальни все цветы, навалила на тележку и отвезла на кладбище. «Вот цветы, подаренные жене твоего сына, делай с ними, что хочешь».
А что остается делать цветам, кроме как тлеть — в этом они похожи на людей. Цветы будто соревнуются с покойниками, кто быстрее превратится в забытую всеми горстку праха, думала старуха. Покойники знают, что делать с цветами, оставленными на надгробных камнях. Знают, как вознаградить тех, кто принес их. Знают, как отомстить за приношения, которые им неугодны. А могут благосклонно принять простую молитву. Или слова покаяния. Ничто не обладает такой силой и могуществом, как бесполезное.
Стоя перед надгробием, старуха держала свои мысли в узде и словно скакала на них верхом. Она неслась в Богемию, где жили ее предки, ее охотничий пес и ее кормилица. А еще там был ветер. Долгие морозные зимы и смертоносная геометрия белизны. Вертикальные линии, похожие на обломки крестов, которые вдруг вздымались и все разом опадали, когда ветер переводил дух. Ветер сгибает кресты. Там были бури, грязь и болота, казалось, вялое дуновение с запахом серы наводило морок на заблудившихся путников.
Затем служанка уселась на надгробный камень и начала рассказывать о новобрачной. Расхваливала ее красоту и гордую осанку, ее бедра и живот. Говорила, какие у нее замечательные волосы и зубы. Она закрыла глаза. И стала жестами описывать внешность Гретель, запечатлевшуюся в глубине ее глаз. Движения ее рук были быстрыми, как у глухонемой. Наконец ей удалось выложить на камень портрет, который она составила. Тучи затемнили небо, и случайный прохожий, окажись он здесь, подумал бы, что кто-то забыл на кладбище глиняную куклу. Служанка попрощалась с хозяйкой, которую едва знала. Та была так молода, пришла в дом только для того, чтобы родить ребенка, и большего для себя не требовала. Они с хозяином только поженились, в ней не замечалось безудержного ликования, признаков болезни, которую называют счастьем. Она лишь несла в себе кроткую надежду. А служанка принесла и расстелила ей саван.
Свадебное путешествие супругов Руэгг продлилось недолго. Отто Карлу было беспокойно, ему хотелось после первой же ночи вернуться домой. По его мнению, лежать с женой в постели и ласкаться было все равно что отлынивать от работы. Сейчас жена спала, положив голову на его руку, незадолго до этого он кусал ее в затылок. Отто Карл строил планы на будущее. Он собирался открыть скотобойню.