Каникулы падающей звезды

И вот уже члены различных «бригад», погрязшие в грехе, щедро отчитывают «зелененькие» на строительство храмов, чиновники, не пренебрегающие мздой, торопятся выделить для Божьего храма все новые и новые места, даже милиция, которая, как теперь стало известно, состоит не из безгрешных, одно время радостно штрафовала пьяных водителей, пересылая штрафные суммы опять же на возведение очередного храма. В наивности своей все они полагали, что стоит только покаяться в безмерных своих грехах и постоянном нарушении небесных заповедей, как тут же на них снизойдет прощение, дающее возможность с удвоенной энергией предаться прежним занятиям.

Преступник обращается к Богу после совершенного преступления. До того он о нем не думает — некогда. Надежда на небесное заступничество заставляет их не жалеть денег на храмы и службы, накалывать на своей груди церкви, а то и просто молиться в тюремной камере в надежде, что именно его, уверовавшего, минует людское наказание. Взаимоотношение этих людей с Богом напоминает торговлю — братан, я ведь в тебя верю, я на тебя жертвую, так и ты позаботься обо мне, лады?

Каждого убитого преступного авторитета отпевают в церкви, над каждой могилой кадит ладаном густоголосый священнослужитель, уговаривая Отца Небесного забыть земные прегрешения покойного и уготовить ему достойное место в раю. В общем, грустная получается история, почти как в Евангелии — на двух крестах висели разбойники, и Иисус тем самым был к злодеям причтен. А если имел место в истории случай, когда два разбойника без покаяния и излишнего усердия в Рай попали, то почему сегодня этого нельзя?

В преступнике чаще всего живет не вера, а надежда на спасение. Когда Андрея Чикатило осудили на смертную казнь, за десятки совершенных им убийств, один из корреспондентов спросил, верит ли он в Бога? Ответ самого массового убийцы ушедшего века знаменателен: «Так, средне верю. Больше надеюсь!» Надежда и страх за себя любимого — вот что заставляет большинство преступников возводить очи горе. Никто не задумывается о том, что в храме, возведенном на бандитские деньги, не будет любви и справедливости, что возносить в таком храме молитвы кощунственно. Ведь храм этот поставлен в надежде на спасение, а не на прощение — хотя в этих двух словах кроется огромное различие.

Люди чаще всего живут по принципу: не согрешишь — не покаешься. А быть может, все-таки лучше не грешить? Легко ведь грешить, если после совершенного тобой можно покаяться, а потом снова с усердием взяться за прежние дела — а чего стесняться, если и их можно однажды отмолить? Священнослужители могут мне возразить — покаяние тогда действенно, когда оно искренне. Так ведь искренность понятие субъективное, я лично был знаком с одной дамочкой, которая сладостно предавалась прелюбодеянию, а по выходным бегала в храм — то ли каялась, то ли исповедника своего доводила.

Общество больно.

И это проявляется во всем — в экономике, в политике, в военном строительстве, в отсутствии какой-либо идеологии. Общество без идеологии мертво, теперь это понимают многие. Все чаще говорят о национальной идее, об отсутствии духовных начал, скрепляющих общество. Начавшее перестройку страны руководство тайно надеялось на религию. Для того и ходили бывшие члены Политбюро в церковь, для того неумело крестились у всех на виду.

Религия надежд не оправдала.

Она и не могла их оправдать, прежде всего, оттого что все мы — и в первую очередь прорабы нашего бытия — не уверовав в коммунизм, не смогли и уверовать в Бога. Большинство только надеется на него.

Вера и надежда — не синонимы. Это различные понятия. Уверовавший сделает все, чтобы его идеалы одержали победу, надеющийся станет ждать, когда это сделают другие.

Пока мы будем только надеяться, среди нас всегда будет гулять Смерть.

Нет, я не о религии. Я о вере. Вера в справедливость и свободу куда более важна для строительства общества. А вера в Бога порождает необоснованные надежды на то, что кто-то сделает мир лучше, надо только подождать...

Нам дали свободу.

Так говорят, так нас убеждают, так нас стараются заставить поверить. Но это невозможно — как нельзя дать человеку тень, как заставить солнечный зайчик скакать по стеклам в ненастный день, так невозможно сделать человека свободным.

Свободу невозможно дать, она живет внутри человека. Это его естественное состояние — быть свободным. Внешние обстоятельства могут согнуть свободного человека, могут его лишить жизни и ограничить существование рамками тюрьмы и немоты, но не могут лишить главного — той независимости от окружающего мира, которую он себе позволил. Свобода — это решимость быть собой.

Иоганн Вольфганг Гете разделял два вида свобод — свободу физическую и свободу идеальную. Несомненно, следует говорить о свободе идеальной — свободе духа, физическая свобода есть всего лишь приложение к ней.

Гнуться и вставать на колени — удел слабого духом человека.

Быть пленником еще не означает то, что человек несвободен, это доказал Спартак и тысячи его товарищей, выбравших смерть и свободу и ушедших из гладиаторских школ на просторы оливковых рощ и виноградников, чтобы умереть, но остаться свободными. Свобода жила в душах гладиаторов, в противном случае все они пали бы на ристалищах во славу Цезаря и к восторгу воспаленной кровавым зрелищем толпы. Но они предпочли умереть с мечами в руках и свободными людьми.

Свобода жила в душе Сократа, в противном случае он не выпил бы предложенный ему настой цикуты с полным равнодушием к своей судьбе.

Один французский дворянин, проведший десяток лет в Бастилии, в своих воспоминаниях отмечал: «Находясь в узилище я ни одного дня не чувствовал себя пленником, Бастилия была всего лишь клеткой, в которой жила моя свободная душа. Я всегда бы мог покинуть камеру, в которую меня посадили, если бы не чувствовал всей унизительности возможного самоубийства».

Еще Мишель Монтень заметил, что готовность умереть делает человека свободным от всякого рабства.

Готовность умереть.