Каникулы падающей звезды

«Мальчик считает, что может обойтись без моих советов», — понял Измайлов. — «Самоуверенность — не лучшее качество для предпринимателя. Она мешает видеть главное».

Однако вслух он ничего не сказал.

— Ваше решение бесповоротно? — спросил Крачко.

— Бесповоротных решений не бывает, — хмуро отозвался Измайлов. — Взвесьте все, оцените трезво свои возможности. Я хочу знать, справитесь ли вы с той задачей, которую я намерен возложить на вас. Даю вам неделю сроку, за это время вы должны подготовить для меня основные тезисы того, что предпримете, заняв место главного управляющего нашей империи. И не забудьте, за вами будет не только производство, за вами будут финансовые возможности «Трикстера» и поддерживающих его банков. Если вы пожелаете получить дополнительную информацию, обратитесь в службу безопасности, я дал Нефедову соответствующую команду.

— Я понял, — сказал Крачко.

В молчании они закончили ужин. Измайлов не терпел пустой, или как ее еще именуют — светской, болтовни. Вести разговор можно лишь о вещах одинаково важных и интересных для каждого собеседника, иные беседы не стоят и ломаного гроша.

Несколько раз за вечер Измайлов ловил на себе оценивающие взгляды племянника, словно тот хотел его о чем-то спросить. Старый предприниматель был готов к любому вопросу, но кандидат в «императоры» сдержался. Что ж, эта сдержанность тоже говорила в его пользу.

Во второй половине дня у Измайлова опять были деловые встречи.

В беседах с людьми он без труда угадывал расставленные ему ловушки и без труда уходил от них, с радостным оживлением так несвойственном ему в последнее время наблюдая за раздражением противной стороны. Он знал, что в деловом мире его называют седым Лисом, и не возражал — кличка довольно точно отражала его натуру: столкнувшись с чужой хитростью, он не вспыхивал в порыве негодования, делал вид, что не замечает заготовленной соперником ловушки, и исподволь делал все, чтобы обратить чужие хитрости на пользу своей корпорации. Подобно хорошему шахматисту он просчитывал варианты на несколько ходов вперед. Выражаясь образно, если его партнеры играли в шашки, он играл в покер, блефуя, когда это было необходимо, и никогда не спешил выложить перед соперником полученную комбинацию карт.

Вечером он вызвал к себе МакКрейна.

— Я все проверил, босс, — сказал инженер. — Все в соответствии с документацией. Никаких неожиданностей быть не может. Это усталость, босс. Она зачастую оборачивается излишней подозрительностью. Вам надо хорошенько отдохнуть.

— В таких советах я не нуждаюсь, — холодно сказал Измайлов, помолчал немного, а затем с ледяным любопытством поинтересовался: — Вы, кажется, решили вскружить голову моей ветреной родственнице?

МакКрейн побледнел, затем бледность его щек сменилась багровым румянцем.

— Я забыл о шпионах, — с некоторым смущением сказал он. — Случайная встреча, босс, это не моя вина. Вернее, не только моя. Вам это неприятно? Обещаю, что подобное больше не повторится.

— Я бы не возражал, Грегори, — равнодушно сказал старик, — но у вас, кажется, в Ирландии семья? Вы ведь не собираетесь оставить своих ребятишек?

МакКрейн, смущенно потупясь, поднял обе руки.

— Сдаюсь, босс, — сказал он. — Вы меня пристыдили.

— Вернемся к Парку, — кивком соглашаясь с инженером, сказал Измайлов. — Значит, я могу не волноваться, никаких неожиданностей меня там не ожидает?

— По кранной мере, я ничего неожиданного не обнаружил, — сказал МакКрейн. — Хотите, чтобы я отдал все в наш научный центр?

— Не стоит, — сказал Измайлов. — Не хочется, чтобы каждый сопляк считал, что я уже выжил из ума. Я доверяю вашему чутью, Грегори.

В ручье играли серебристые мальки.

Они кружили в прозрачной воде над разноцветной галькой, суетливо метались у берега, всплывали, чтобы схватить на поверхности воды что-то съедобное, но невидимое простому глазу, и по глади водной поверхности расплывались бесчисленные круги.

А в темной глубине изредка проносились большие стремительные силуэты, на мгновение серебристой чешуей вспыхивали крутые сильные тела и гасли, уходя еще глубже, куда не доставали лучи солнца. Ручей был глубок, как маленькая речка, на галечном мелководье перекатов вода с журчанием набирала скорость, чтобы через несколько десятков метров потерять ее и остановиться в омуте, покрытом глянцево-зелеными крупными листьями кувшинок, над которыми резными кулачками желтели цветки.

Если сесть на камень и не шевелиться, можно было увидеть, как набирается смелости и осторожно выбирается из обросшего тиной углубления под камнем рак. Рак был молодой, недавно отлинявший и оттого с веселым зеленовато-голубым панцирем. Рак удивленно таращил черные бусинки глаз, выдвигал их на длинных стебельках, словно хотел обозреть себя целиком.

Можно было искупаться, а потом по мелководью перейти на другой берег, где в зарослях орешника свила свое крошечное гнездо малиновка, и где сейчас лежало несколько маленьких крапчатых яичек, из которых предстояло вылупиться птенцам.

Парк пока еще был не слишком большим, но уже велась работа по его расширению — сложная, кропотливая, требующая усилий многих специалистов самого разнообразного профиля, но Измайлов уже предвкушал, что однажды пройдет за ближайший лесок, и ему вдруг откроется предгорье — зеленая прохладная равнина, по которой будут бродить красивые кони. Когда-то он вычитал у теперь уже прочно забытого им автора, что подлинная красота — это зеленый луг, по которому бродят гордые кони и прекрасные женщины. И хорошо бы поместить дальше горный массив с одной или двумя снежными вершинами, чтобы можно было сидеть на веранде, пить чай и смотреть на далекий и грозный ледяной блеск перевала.

И когда придет время, можно будет переселиться сюда навсегда.

Измайлов остановился. Он был слишком занят своими мыслями, но сознание отреагировало на сигналы зрительных нервов.

В прозрачной воде резвились темные струйки.

Течение сносило их к Измайлову, но рассмотреть, что они собой представляют, не удавалось — струйки расползались, растворялись в воде ручья, к ним стремительно бросались обитающие в ручье рыбешки, они словно глотали извилисто плывущие струйки, но на смену им из-за скрытого кустами поворота ручья приплывали все новые и новые.

Потом они исчезли.