Страница 154 из 265
Помимо воли в Челебе Оглы вскипало раздражение. Табор за войну стал совсем малым, каждым человеком надо было дорожить. Сейчас уже Челеб жалел, что не поговорил ночью с Мамэном, не объяснил ему все, что знал сам. А с другой стороны, почему он должен кому-то что-то объяснять? Его слово — закон, кто, в конце концов, хозяин в таборе, кого должны слушать, закусив нижнюю губу?
Свое раздражение Челеб вылил на пришедшего утром гаджо.
Послушал его немного, раздраженно посмеиваясь в жесткие усы, сказал громко:
— Дурак ты бессовестный!
Пришелец молчал, и это понравилось барону. В разговоре со старшим цыган не должен непокорности проявлять. Промолчишь, стерпишь обиду, значит покорный цыган, умеешь ответить правильно и сумеешь в таборе жить. У конокрадов жизнь ведь какая? Женщины с детворой днем отправляются добывать картами да поборами хлеб, а мужчины валяются на перинах. Конокрад любит поспать днем, потому что привык он к ночной жизни. Ночью голова конокрада сметливей и веселей думает. Не зря же говорят, что золотой месяц — цыганское солнце, но ведь в ясную ночь не подойдешь к чужой конюшне, вот и сидят цыгане лунными ночами, играют в карты. Дойдут в картах до ссоры и драки на ножах — беда, но проиграет цыган в карты — беда еще большая, насмешками заклюют. Чужак в таборе должен терпеливым быть, чтобы не попасть под острый цыганский нож.
— Ищут тебя? — спросил Челеб.
Гаджо лишь пожал плечами. И это тоже понравилось барону.
— Мне неприятности с властью ни к чему, — сказал Челеб. — У цыгана врагов и без того хватает. Если убил кого, так сразу скажи.
— Не было такого, — сказал мужчина. — Понимаешь, время послевоенное, тяжелое время, одному опасно идти, да и милиция зверствует, в каждом путнике бывшего полицая и немецкого прихвостня ищет. А в таборе до места добираться спокойнее. Не зря же у вас говорят, что кучей и батьку бить сподручнее. Вы же по всему свету ходите, много видите, людей понимать научились.. Ты меня понимаешь? Только поэтому, хозяин, только поэтому.
Улыбнулся и поклялся по-цыгански:
— Сожги солнце мои глаза!
— Ладно, — сказал Челеб. — Человек ты битый, цыганский закон, пусть понаслышке, но знаешь. Пойдешь с нами до Азова. Мужчин у нас мало, пригодишься. Зовут тебя как?
— Зовут Владимиром, — сказал мужчина. — А фамилию я давно забыл. Те, кто знал меня, звали Шкурином.
— Ладно, Шкурин, — кивнул Челеб Оглы. — Коня увести сумеешь?
— Не доводилось, — сказал гаджо, скупо улыбаясь в ответ. — Думаю, не сложнее, чем кассу подломить.
— Нам такое мастерство без нужды, — отрезал Челеб. — Возьми перину, своей ведь нет. Найдешь Знатку, она тебя определит.
Известие об отъезде табор воспринял с видимым неудовольствием, но все терпеливо молчали, боясь попасть под кнут вожака. К новому человеку в таборе отнеслись с подозрением, присматривались, но вслух пока мнения своего никто не высказывал. Об уходе Мамэна уже знали все, а кое-кто из женской половины табора уже пустила тайную слезу в пуховую подушку и теперь прятала под надвинутым платком опухшие глаза.
Во второй половине дня собрались в дорогу.
Табор еще трогался с места, а на околице деревни уже появился вчерашний милиционер и зорко оглядывал лошадей, пока табор вытягивался по сухому глинистому грейдеру. Посчитав цыганских коней, успокоился и даже фуражкой беззлобно махнул. За пять червонцев Челеб и сам бы ему помахал с полным цыганским удовольствием. Только что там говорить — была пожива, да другому досталась!
А Федяка на первой повозке уже затянул высоко и пронзительно:
И тут же ему с других повозок нестройно подтянули:
Вот так и проходит цыганская жизнь — в дорогах, в тоске и в песнях. Ради того, что случилось, не стоило и останавливаться. Но ведь жизнь нс переиграешь, то, что в ней случилось, уже не вернется, останется бесконечно далеким, как синий степной горизонт, к которому стремятся повозки и цыганские души.
За спиной Челеба Оглы негромко вздыхал и плескался водой Гость. Душно и тесно ему было в цыганской кибитке. Торопился он дойти до конечного пункта, потому и цыган торопил.
По-над Доном прошли большую часть пути, останавливаясь лишь для короткого отдыха, а потом для чего-то свернули на Морозовскую, удлиняя путь, прошли населенными местами и снова углубились в степь, где деревень и хуторов было поменьше и еще виднелись головешки на месте бывших строений — война здесь прошлась нешуточно, и Косарь с косой своей тоже не бездельничал — вон, сколько свежих крестов и пирамидок со звездочками появилось на сельских кладбищах!
Погода стояла отличная, луна уже ушла в последнюю четверть, готовясь к новому рождению. Самое время было воровать лошадей, только вот воровать было нечего.
Гость себя не выказывал, разве что по утрам на песчаных донских отмелях можно было увидеть остовы огромных щук и судаков, говоривших о том, что он зря времени не теряет. А вот Шкурин себя показал человеком хозяйственным, хоть и гаджо, времени зря не терял, повозки починил, сломанные доски в них заменил, колеса скрипеть перестали. Да и шорником он оказался неплохим, почти всю упряжь отремонтировал. Па верхней губе у него обозначились усы, да и щетины на небритых щеках хватало. Как у настоящего цыгана.
— Воевал? — поинтересовался Челеб, заметив у Шкурима небольшой весело позвякивающий сверточек. Монеты звенели не так, так медали государственные звенят.
— Всякое бывало, — сказал Шкурим, огорченно разглядывая треснувшее колесо, на котором давно надо было сменить обод.
— С какой же стороны?
— Слушай, хозяин, — сказал Шкурим. — Оно кому надо — былое ворошить? Война, она ведь с любой стороны война. Ты думаешь, кончилась она и все?
— Лучше бы так, — сказал Челеб.
Неизвестно куда бы их этот странный разговор завел, только вернулись в табор женщины.
Две старки упали на траву и чесали уставшие ноги. Вокруг толпилась хихикающая детвора, которой поход по окрестностям дался куда легче. Еще одна цыганка — пожилая и верткая, с вплетенным в седые волосы украшением из сербских монет, — оживленно рассказывала: